Перейти к содержимому

Запишем здесь, чтобы не забылось:
мой комментарий к записи Галины Соколовой...

Россия сейчас, как никогда, похожа на «красную» зону. Те, кто в обычной жизни презираемы и общечеловеческими правилами навсегда отнесены к изгоям, навёрстывают упущенное. Годы, которые они просидели «под шконкой», в нормальном лагере, среди арестантов, живущих по-людски... — эти годы унижений жгут их искалеченную психику страхом и ненавистью.

Нынешний «актив», вся кодла деятельных «красных шестёрок» — кургиняны, шевченки, леонтьевы... — пришли оттуда, из под нар.

И назад, в человеческое общество, им нельзя. Там — только на ножи.

Адаптация — Ананас

Малоизвестный музыкальный проект, который справедливее называть текстовым. Долго рассказывать не о чем, а коротко — история стандартна. В фундаменте советский русский рок «ленинградской закваски», в отправных — Александр Башлачёв и Егор Летов. У команды казахстанская прописка, что не помешало, однако, в своё время, объехать им весь бывший СССР и большую часть Старого Света.

...читать далее "Адаптация — Ананас"

Научно-фантастический сериал «Доктор Кто» является, на сегодняшний день, самым продолжительным сериалом в мире. Идея сериала возникла в далеком 1963 году в Великобритании. И эта идея была воплощена в 26 сезонах с 1963 по 1989 годы. На сериале выросло не одно поколение британцев, а затем и представителей других стран.

Научно-фантастический сериал Доктор Кто

...читать далее "Доктор Кто"

Ссылка

Специалисты по дизайну знают, насколько важно сохранить гармонию между элементами интерьера. Предметы обстановки, не объединенные общим стилем, смотрятся разрозненно и раздражают восприятие – в таком помещении быстро накапливается усталость, а общий тонус понижается. Для создания гармоничной картины важна каждая деталь: от подбора мебели до отделки стен.

важно сохранить гармонию между элементами интерьера

...читать далее "Настенная живопись"

http://magazines.russ.ru/nlo/2011/112/po24.html

Валентина Полухина

«ЛЮБОВЬ ЕСТЬ ПРЕДИСЛОВИЕ К РАЗЛУКЕ». ПОСЛАНИЕ К М.К.

...И вообще само
перемещение пера вдоль по бумаге есть
увеличение разрыва с теми, с кем больше сесть
или лечь не удастся, с кем — вопреки письму
— ты уже не увидишься. Все равно, почему.
И. Бродский[1]

М.К.

Ты узнаешь меня по почерку. В нашем ревнивом царстве
все подозрительно: подпись, бумага, числа.
Даже ребенку скучно в такие цацки;
лучше уж в куклы. Вот я и разучился.
Теперь, когда мне попадается цифра девять
с вопросительной шейкой (чаще всего под утро)
или (за полночь) двойка, я вспоминаю лебедь,
плывущую из-за кулис, и пудра
с потом щекочут ноздри, как будто запах
набирается как телефонный номер
или – шифр сокровища. Знать, погорев на злаках
и серпах, я что-то все-таки сэкономил!

Этой мелочи может хватить надолго.
Сдача лучше хрусткой купюры, перила – лестниц.
Брезгуя шелковой кожей, седая холка
оставляет вообще далеко наездниц.
Настоящее странствие, милая амазонка,
начинается раньше, чем скрипнула половица,
потому что губы смягчают линию горизонта,
и путешественнику негде остановиться.

1987

1

Это стихотворение впервые было напечатано в журнале «Континент»[2] и включено в сборник «Урания» без посвящения и без даты[3]. Но в 3-м томе четы­рехтомного (1994, с. 154) и в 4-м томе семитомных «Сочинений» (1998, с. 34) оно датировано 1987 годом и в посвящении стоят инициалы М.К. В списке ар­хивов Бродского в Йельском университете дата проставлена со ссылкой на СИБ[4]. Стихотворение это никогда не было переведено на английский язык. В комментариях Л.В. Лосева сказано: «Третье, после "На смерть друга" и "Ниоткуда с любовью, надцатого мартобря...", стихотворение, написанное в форме... законспирированного послания близкому человеку на родине»[5]. Мы уже знаем, что «На смерть друга» (1974) написано по поводу слухов о смерти Сергея Чудакова, а «Ниоткуда с любовью.» — одно из посланий к М.Б. Какие тайны скрывает послание к М.К.? Почему адресат назван наезд­ницей и амазонкой?

Стихотворение написано в жанре послания[6] вольным дольником со схемой женских рифм АВАВ, метрическая схема достаточно типичная для поэтики Бродского 1980-х годов, но с некоторыми отступлениями: каждая 4-я строчка чуть короче остальных[7]. Стихотворение с ненавязчивой нейтральной интона­цией не разделено на четверостишия. В нем нет «любовных рифм, сладостных и легких» — «rime d'amore usar dolci e leggiadre» (Данте, «Чистилище», XXVI: 99), его женские рифмы «корявые и язвящие» (Данте: «rima aspr'e sottile»): царство/ цацки, числа/ разучился, девять/ лебедь, под утро/ пудра, запах/ злаках, номер/ сэкономил, надолго/ холка, лестниц/ наездниц, амазонка/ го­ризонта, половица/ остановиться. Из десяти рифм пять чисто именных, чис­лительные, наречие и глаголы тоже рифмуются с именами существитель­ными. Кроме рифмы «девять/лебедь», другие рифмы не образуют явных тропов. Первая рифма «царство/цацки» уникальная, не повторяющаяся у Бродского, несмотря на то что слово «царство» встречается у него еще 22 раза, из них один раз в конце нерифмованной строки в стихотворении «Post aetatem nostram» (1970) и в незаконченном стихотворении конца 1960-х — начала 1970-х годов с почти идентичным началом: «В нашем царстве свой закон.»[8]

Звуковая дисгармония в рифмах поддержана звукописью всего стихотво­рения: в каждой из строк, кроме 10-й и 12-й, повторяются звуки «з», «ц», «ч», «щ», и диспропорцией в длине строк, которая колеблется от 17 слогов до 11. В наличии и анжамбеманы, эти аритмические перешагивания из строки в строку: 9—10-я — запах / набирается, 11—12-я — на злаках / и серпах, 15— 16-я — седая холка / оставляет.

Попытаемся реконструировать сюжет, характеры и отношения лириче­ского «я» и «ты» адресата. Начнем со словаря, выводящего нас на уровень топики. Уже по доминирующим в тексте именам существительным (их 36) можно выстроить основу любовного сюжета: на переписку между «ты» и «я» указывают — почерк, подпись, бумага и числа. Семантические гнезда лебедь, кулисы и пудра выдают профессию адресата — балерина, танцевавшая в «Ле­бедином озере»: «.я вспоминаю лебедь, плывущую из-за кулис». «...Телефонный номер» говорит о прошлых телефонных контактах (если интерпретиро­вать «двойку» как двухкопеечную монету, при помощи которых в советские времена звонили по телефонам-автоматам), о невозможности позвонить се­годня намекает сравнение телефонного номера с шифром сокровищ, который либо засекречен, либо неизвестен. Имеет отношение к лебедю и еще одно сравнение: «И набрать этот номер мне / как выползти из воды на сушу» («Элегия», 1982, III, 252)[9]. В стихотворении ассоциации движутся и по от­ношению друг к другу: цифра и шифр этимологически родственны. Шифр, требующий расшифровки, часто посылает нам сама жизнь.

С каждой следующей группой слов смысловое пространство стихотворе­ния расширяется: от страницы письма или открытки память ведет за кулисы театра, на улицу к телефону-автомату и дальше к большой стране с гербом на монете (злаки, серпы)[10], опускаемой в телефон-автомат. Этот образ мы встречаем в стихотворении «Postcriptum» (1967):

в который раз на старом пустыре
я запускаю в проволочный космос
свой медный грош, увенчанный гербом...

(II, с. 209)

Центробежная сила стихотворения выталкивает лирическое «я» за пределы родины в эмиграцию, в оставшееся время жизни[11], выраженное метафориче­ской лексикой: мелочь, сдача, купюра. В каждом из этих слов обыгрывается два значения, ср. с другими стихами: «Если угодно — сдача, / мелочь, которой щедрая бесконечность / порой осыпает временное» («Вертумн», IV, 85); «среди этой сдачи / с существования» («Муха», III, 287); «ни сдача с лучшей пачки балерин» («Посвящение», IV, 29). Если перила, лестница и половица — образы домашнего обихода, то странствие, линия горизонта и путешествен­ник — признаки бездомности.

Эту сюжетную линию развивают и поддерживают глаголы, которых в два раза меньше, чем существительных (всего 15): о воспоминании и нерегуляр­ной переписке говорят глаголы — узнаешь, разучился; о посещении театра — «и пудра с потом щекочут ноздри»: поэт либо часто бывал за кулисами, либо сидел в первых рядах[12]. О телефонных контактах и их невозможности — на­бирается, как телефонный номер; о бывшей жизни на родине — погорев на злаках и серпах, сэкономил; о жизни в эмиграции — хватит, брезгуя, остав­ляет; о странствии по миру: странствие... начинается, негде остановиться.

Сюжет любви-разлуки уточняют и прилагательные (всего 6): ревнивое царство, в котором все подозрительно и все засекречено; вопросительная шейка лебедя и шелковая кожа наездниц объясняют, почему это царство было ревнивым (у длинношеей красавицы балерины наверняка были поклонники, а у самого поэта — поклонницы, отсюда множественное число наездниц); се­дая холка — намекает на немолодой возраст «я»-субъекта.

С увеличением радиуса мысли увеличивается и разрыв с адресатом. Уход, разлука, «настоящее странствие» начались раньше реального отъезда лири­ческого «я» за пределы родины, ибо это странствие мысли и воображения, странствие творца, отрешенного от личных привязанностей ради творчества[13]. Похоже, что духовная автономия, о которой так часто писал Бродский в прозе, требовала и автономии физической. Таким образом, обобщающая словесная формула «настоящее странствие» увеличивает масштаб стихо­творения, подчеркивая его основную мысль: освобождение от всех привязан­ностей и как результат — неизбежность разлуки.

Из 90 значимых слов только 9 являются уникальными для этого стихо­творения: цацки, подозрительно, шифр, погорев, сэкономил, холка, пудра, ама­зонка, наездница. Кроме «амазонки» и «наездницы», другие слова взяты из далеких семантических полей, и по ним восстанавливаются только осколки жизненного сюжета. Все остальные слова повторяются в других стихах Брод­ского: я — 2292 раза, ты — 1363, плыть — 71, вспоминать / вспомнить — 57, узнать/узнавать — 50, губы — 48, горизонт — 37, ребенок — 24, кожа — 22, куклы — 10 и т.д. по убывающей до одного раза девяти выше перечисленных словарных единиц[14]. Заметим, что высокая частотность первого лица указы­вает на то, что Бродский так и не освободился от оков «я», несмотря на все попытки увидеть себя со стороны.

В первом лице «я» появляется в стихотворении три раза: «я разучился», «я вспоминаю лебедь» и «я что-то сэкономил»; и дважды в косвенных падежах: «Ты узнаешь меня по почерку» и «когда мне попадается цифра девять. или (за полночь) двойка». По-разному можно толковать замещение «я» метони­мией ноздри («и пудра / с потом щекочут ноздри»). Не лишена двусмыслен­ности и метонимия «холка»: «Брезгуя шелковой кожей, седая холка / остав­ляет вообще далеко наездниц», как и «(за полночь) двойка» — ночью вдвоем? Обратим внимание на нарочитое самоуничижение в сопоставлении: «седая холка» лирического героя и «шелковая кожа» «наездниц»[15]. Метафора заме­щения лирического «я» — «и путешественнику негде остановиться» — соот­носится с путешественниками в других стихах Бродского, где она встречается еще 6 раз: «Книга» (1960): «Путешественник, наконец, обретает ночлег.» и «тот путешественник скрывается за холмом»[16]; «Квинтет» (III, 151, 152), «В Англии» (III, 163) и «Вертумн» (IV, 87). Достаточно взглянуть на карто­графию Бродского, чтобы убедиться в реализации этой метафоры[17]. Сам он признается: «Мне всегда хотелось писать таким образом, будто я не измучен­ный путешественник, а путешественник, который волочит свои ноги сквозь»[18].

Местоимением «ты» начинаются еще несколько стихотворений Брод­ского, в том числе три недатированных и неопубликованных: «Ты не пой­мешь этих строк.» (67: 1709); «Ты пила здесь у стойки холодное молоко.» (67: 1711); «Ты смеешься чему-то вслух на исходе сна.» (67: 1713)[19]. Не­смотря на присутствие «ты», в анализируемом нами стихотворении звучит только один голос и доминирует только одна точка зрения — «я»-субъекта.

Для выяснения характера отношений между «я» и «ты» обратимся к со­отношению глаголов и имен: на 34 имени существительных приходится 15 глаголов, не считая дважды опущенный глагол играть: «скушно в такие цацки» — играть, «Вот и я разучился» — играть[20]. Сюжет начинается в на­стоящем времени, говорящий обращается к «ты» — «Ты узнаешь меня по почерку» и «я вспоминаю». Для развития сюжета важными оказываются деепричастия — «погорев на злаках / и серпах» и «Брезгуя шелковой кожей». На биографическом уровне они объясняют, почему «я»-субъект оказался так далеко от амазонки и почему он ее оставил: «погорев на злаках / и сер­пах» — о выдавливании в эмиграцию, а брезгуя — о «побеге от предсказуемо­сти» отношений.

Отношения характеров проясняются в именах. В группе имен мы заметим несколько стилистических смешений, в которых важное и второстепенное как бы уравновешено: цифры и лебедь, пудра и пот, губы и горизонт и т.д. Почему цифры «двойка» и «девять» напоминают поэту лебедь? Участие букв и цифр в сравнениях и метафорах Бродского характерно для его поэтики. Приведу цитату из своего интервью с поэтом 1980 года:

— В Вашем стихотворении «Полдень в комнате» (1978). цифры играют какую-то особенно важную роль: «Воздух, в котором ни встать, ни сесть, / ни, тем более, лечь, / воспринимает «четыре», «шесть», / «восемь» лучше, чем речь...»

— Ну, воздух проще, кратней, делится на два, то есть удобоваримей, то есть элементарней. Тут очень простая логика. Она дальше в стихотворении развивается. Я даже помню, как это дальше. Воздух неописуем, то есть неописываемый; воздух — не предмет литературы; можно сказать, он чистый, замечательный и т.д., но он в общем неоцениваем. И 2, 4, 6 — это такие нор­мальные, близкие, кратные цифры. Обратите внимание, 16-я песнь «Инферно» делится на два.

– А как нам понимать сравнение: «Муха бьется в стекле, жужжа / Как "восемьдесят" или "сто"»?

– Это очень просто. «Восемьдесят» — это фонетика, –это просто чистое звукоподражание, так же как и «сто»[21].

В данном стихотворении обыгрывается визуальное, а не звукоподража­тельное сравнение очертания шеи лебедя с цифрами 9 и 2, имеющими «во­просительные шейки», оно намекает читателю, что героиня стихотворения — красивая, с длинной шеей балерина «Лебединого озера». Кроме того, двойка со школьных времен устойчиво связывается с лебедем: «лебединым озером» школьники называют журнал, в котором выставляются оценки.

Как объяснить метафоры замещения адресата? Бродский здесь воскрешает классический образ амазонки, красивой, смелой и воинственной женщины. А балерины, как и амазонки, имеют развитые мускулы и маленькую грудь. Скрытую семантику другой метафоры замещения — «наездница» — помогает расшифровать третья, более поздняя, метафора из «Письма в оазис»: «За­боться о себе, о всаднице матраса» (IV, 119)[22]. Становится понятным, почему «седая холка» стареющего путешественника «оставляет. далеко наездницу» (матраса). Если «путешественник» — повторяющееся самоназывание Брод­ского, то «амазонка» — уникальный троп только для этого стихотворения. Как и «наездница». Правда, слово мужского рода «наездник» впервые по­является в «Сохо»: «Флаги. Наездник в алом / картузе рвется к финишу.» (III, 161), еще одном стихотворении о потерянной любви. Заметим, что все наездники-мужчины действительно куда-то рвутся и скачут. Амазонка-на­ездница, как «всадница матраса», никуда не двигается, а скачет на месте. Об­раз довольно отстраненный и некомплиментарный для любимой когда-то женщины. Эта нарочитая прямота, если не сказать — эротическая грубость, вообще свойственна любовным стихам Бродского.

Первую естественную оппозицию «я» и «ты» дополняют еще несколь­ко парадоксальных противопоставлений, расположенных во второй части стихотворения:

1. «Запах набирается как телефонный номер / или — шифр сокровища»; основанием для странного сравнения телефонного номера с запахом является полисемантический глагол «набирается».

2. Меньшее важнее большего: мелочь, сдача важнее купюры: «Этой мело­чи может хватить надолго» поясняют другие стихи: «считаю сдачу с прожитой жизни» («Римские элегии», III, 228) и «Если угодно — сдача, / мелочь, кото­рой щедрая бесконечность / порой осыпает временное» («Вертумн», IV, 85)[23].

3. «Погорев... сэкономил»; метафора «погорев на злаках / и серпах» наме­кает на конфликт поэта с советской властью, о чем напрямую он говорить отказывался.

4. Старость брезгует молодостью: «Брезгуя шелковой кожей седая хол­ка...». Ср. «Человек, дожив то того момента, когда нельзя его больше лю­бить, брезгуя плыть противу / бешеного теченья, прячется в перспективу» («В Италии», III, 280).

5. Не глаза, а «губы смягчают линию горизонта». Бродский здесь извлекает максимум из слова «губы». В силу метонимической природы семантики сло­ва, губы можно осмыслить как речь (губы, шепчущие стихотворение), как еду и питье (как земля существует благодаря солнцу, так и человек — благодаря воде, еде, речи). По мнению Татьяны Щербины[24], губы — это и человеческий горизонт, сомкнутые губы как закатившееся за горизонт солнце. См. у Брод­ского: «Я сам себе теперь дымящий миноносец / и синий горизонт..» (IV, 35). Но губы объемнее, пластичнее тонкой линии горизонта, как человек сложнее всего, что растет на Земле и бегает по ней благодаря свету и теплу. Человек сам может создать себе и свет, и тепло, его «край света» — линия го­ризонта — ему самому не виден. Человеку-путешественнику негде остано­виться, потому что он не растение, прикованное к земле, даже не птица, миг­рирующая по своему маршруту: «В отличье от животных, человек / уйти способен от того, что любит.» (II, 405). Любовные мотивы отступают перед временем и пространством, разделяющим «я» и «ты».

6. «Бездомный универсализм» Бродского дает о себе знать в последнем четверостишии:

Настоящее странствие, милая амазонка,
начинается раньше, чем скрипнула половица,
потому что губы смягчают линию горизонта,
и путешественнику негде остановиться.

Типичная для Бродского назидательность обращена скорее к самому себе, чем к милой амазонке. Римфа «половица/ остановиться» только подчерки­вает контраст: если «половица» — принадлежность дома, то «негде остано­виться» — это его отсутствие. Эта емкая рифма увеличивает расстояние между «я» и «ты». Все это выдает экзистенциальное одиночество лирической персоны, ибо эти антиномии трудно привести к гармоническому итогу.

Освободив это стихотворение от метафорических одеяний и метонимиче­ских прикрытий, мы увидим еще одно послание о невстрече, несовместимо­сти, о ревности, разлуке, бездомности и одиночестве, о приоретете творчества над личными отношениями.

2

Анализируя стихотворение У.Х. Одена «1 сентября 1939 года», Бродский от­казывался «проводить различие между личностью автора и лирическим ге­роем стихотворения» (V, 215), выкладывая перед читателем биографические факты об отношениях Дягилева и Нижинского. Последуем его примеру.

Это стихотворение о «настоящем прошедшем». О настоящем, потому что есть ребенок. Упоминание ребенка как бы между прочим на первый взгляд кажется случайным. Но случайного у Бродского не бывает. Если мы зада­димся вопросом, что в этом стихотворении соответствует реальным собы­тиям, то мы узнаем, что 31 марта 1972 года у Бродского и балерины Мари­анны Кузнецовой (1940—2002) родилась дочь Анастасия. О существовании этого ребенка я узнала от друга юности Бродского Гаррика Гинзбурга-Воскова во время конференции в Мичиганском университетете в 1996 году. Он рассказал мне, что, уезжая, Бродский просил его позаботиться о «Маше и ее ребенке». А через много лет, увидев фотографию юной Анастасии, поэт вос­кликнул: «Гарька, узнаешь профиль?» Сама Анастасия пишет мне: «.нашла открытки, которые он (Иосиф) присылал ей (М.К.) из Ялты, еще откуда-то, с забавными полуматерными стихами. Когда разберу архив, обязательно Вам их покажу»[25].

В описаниях архива Бродского, хранящегося в Йельском университете, есть упоминание имени матери и дочери: «Кузнецова Марианна (Маша) и ее дочь Анастасия. Their photo. Saint Petersburg, color printed and annotated, 1996»[26]. Эту и другие фотографии передал Бродскому Гаррик Гинзбург-Восков в 1989 году, но сделаны они были значительно раньше.

По мнению Гинзбурга-Воскова, хорошо знавшего М.К., вокруг нее всегда возникала психологически изощренная, «астральная» атмосфера, куда «тол­кался», как выразился Восков, и Бродский. Многоплановость этого стихо­творения, в частности его словарь и рифмы с далекими семантическими по­лями, в которых скрыт глубокий смысл: «цифра девять с вопросительной шейкой», «девять/лебедь», «царства/цацки», «лестниц/наездниц», «поло­вица/остановиться», возможно, навеяны желанием поэта приблизиться к миру героини.

Уже заканчивая работу над анализом этого стихотворения, я получила сооб­щение от Гинзбурга-Воскова, переданное ему М. Барышниковым[27], о том, что в стихотворении «Похороны Бобо», написанном в январе—марте 1972 года, слышны отголоски отношений с М.К.:

Бобо мертва, и в этой строчке грусть.
Квадраты окон, арок полукружья...

<...>

Твой образ будет, знаю наперед,
в жару и при морозе-ломоносе
не уменьшаться, но наоборот
в неповторимой перспективе Росси.

(III, 34).

М.К. жила на улице Зодчего Росси, дом 2, кв. 91, где Бродский часто навещал ее. И если зайти с улицы Зодчего Росси налево в ворота, то можно увидеть и арки, и квадратные окна.

Итак, мы можем заключить, что это стихотворение Бродского имеет био­графический подтекст. Однако, чтобы убедительнее связать это стихотворе­ние с реальными фактами биографии, желательно установить точную дату написания этого стихотворения. Без доступа к черновикам Бродского мы мо­жем только спекулировать. Так, если предположить, что с цифрой 9 связан не только визуальный образ лебедя, но и возраст ребенка, то, возможно, чер­новик стихотворения был написан в 1981 году, когда Анастасии исполнилось 9 лет, и оно так и осталось в черновиках, не дописалось, а спустя 6—7 лет Бродский его «довел», дописал.

В биографическом плане можно объяснить и «двойку» как воспоминание о номере дома, в котором жила М.К., или об оценке по английскому языку в школе. Второй план прибретает прочтение «уж лучше в куклы»: кто играл в куклы, ребенок или родители? И не был ли сам ребенок для них куклой? Из письма Анастасии Кузнецовой проясняется метафора замещения адреса­та: «В молодости мама снималась в эпизодической роли цирковой наездницы в какой-то ленте на Ленфильме, даже фотография есть»[28].

В заключение заметим, что Бродский нередко дает философское обобще­ние в стихах о конкретных любовных ситуациях, которые заканчиваюся не­избежной разлукой. Помимо стихов к М.Б., самые значимые: посвящения его польской подруге, ныне профессору Силезского университета Зофье Купусцинской — «Лети отсюда, белый мотылек.» (1960), «Пограничной водой на­ливается куст.» (1962), поэма «Зофья» (1962) и «Полонез: вариация» (1981); английской подруге, ныне почетному профессору Лондонского уни­верситета Фейс Вигзел — «Прачечный мост» (1968), «Пенье без музыки» (1970) и «Сохо» (1976—1977); итальянской подруге, поэту и переводчику Аннелизе Аллеве — «Элегия» («Прошло что-то около года. Я вернулся на место битвы.», 1986), «Ария» (1987), «Ночь, одержимая белизной.» (1987); аме­риканской подруге, ныне профессору Колумбийского университета Лиз Напп (Liz Knapp) посвящено стихотворение «В этой маленькой комнате все по-старому.» (1986)[29]. В каждом из них действительность и факты биогра­фии служили для Бродского всего лишь точкой отправления: «От великих вещей остаются слова языка.» (III, 90).

Для человека словесности все жизненные перипетии — всего лишь строи­тельный материал. Во всех любовных посланиях Бродского личные отноше­ния отступают в тень перед творчеством: «.из всего, о чем нам говорят, что это важно: любовь, работа и прочее, — выживает только работа. Если работа­ешь серьезно — делаешь выбор между жизнью, то есть любовью, и работой. Понимаешь, что с тем и другим тебе не справиться. В чем-то одном прихо­дится притворяться, и притворяешься в жизни»[30]. Любовь как основа жизни приносится в жертву поэзии, не потому ли «личное» и «лишнее» у Бродского рифмуются (III, 182).

_______________________________

1) Бродский И. Сочинения: В 7 т. СПб.: Пушкинский фонд, 1997—2001. Т. IV. С. 15. Здесь и далее стихи Бродского ци­тируются по этому изданию. В скобках указаны номер тома и номер страницы.

2) Континент. 1987. № 51. С. 18. Этот номер вышел в марте 1987 года. Стихотворение прислано в журнал не позже ян­варя 1987 года, но не исключено, что написано оно было раньше; в этой журнальной публикации оно не датировано.

3) Сборник «Урания» был издан 8 июня 1987 года одновременно в твердой и в мягкой обложках.

4) Catalogue of Brodsky's material at Beinecke Library of Yale Uni­versity: http://webtext.library.yale.edu/xml2html/beinecke.brodsky.con.html#a9. Box 67:1714—1715.

5) Бродский И. Стихотворения и поэмы: В 2 т. СПб., Вита Нова; Пушкинский Дом, 2011. Т. 1. С. 412.

6) О жанре послания см.: Гаспаров М.Л. Послание // Краткая литературная энциклопедия. М., 1964. Т. 5. С. 905.

7) Подробнее о просодии этого стихотворения см. в: Смит Дж. Стихосложение Иосифа Бродского, 1987 // Поэтика Ио­сифа Бродского: Сборник научных трудов / Ред. В.П. По­лухина, И.В. Фоменко, А.Г. Степанов. Тверь, 2003. С. 181— 204.

8) См. 4-й том самиздатского собрания сочинений Бродского, подготовленного В.Р. Марамзиным (1972—1974, с. 164).

9) «Демонстративная повторяемость строк/выражений, их превращение в поэтические формулы создают эффект вос­приятия различных стихотворений Бродского как единого (или, точнее, одного) поэтического текста» (Ранчин А. На пиру мнемозин. М.: Новое литературное обозрение, 2001. С. 19). Эту повторяемость лексики мы будем отмечать на протяжении всего анализа, комментируя ее значимость.

10) Заметим, что «злаки и серпы» Бродский видел не только начертанными на гербе СССР, но и за работой на север­ных полях в деревне Норенской.

11) Здесь Бродский практикует то, о чем пишет в эссе «Кошачье мяу»: «Стихотворение. неизбежно развивает цент­робежную силу, чей все расширяющийся радиус выносит поэта далеко за его первоначальный пункт назначения» (VI, 257).

12) Елена Петрушанская впоминает, как, будучи девочкой, сидела в первом ряду и тоже чувствовала запах пота от мучительной физической работы балерин. Из письма Елены Петрушанской автору от 10 декабря 2009 года.

13) Тема странствия — одна из центральных в творчестве Бродского. См. мою статью «Ландшафт лирической лич­ности» в: Полухина В. Больше самого себя: О Бродском. Томск, 2009. С. 57—69.

14) Все данные о частоте употребления слов взяты из 6-томно­го конкорданса поэзии Бродского, составленного Татьяной Патерой: A Concordance to the Poetry of Joseph Brodsky by Tatiana Patera (N.Y.: The Edwin Mellen Press, 2003).

15) Эта самоуничижительная синекдоха автопортрета харак­терна для поэтики Бродского. Ср. его метафоры замеще­ния лирического субъекта: отбросы (2: 274); огрызок (3: 211); «последняя рванина, / пыль под забором» (3: 208). Подробнее см. мою статью «Поэтический автопортрет Бродского» в: Полухина В. Больше самого себя: О Брод­ском. С. 43—56.

16) Бродский И. Стихотворения и поэмы. N.Y.: Inter-Language Literary Associates, 1965. С. 74.

17) Картография Бродского включена в сборник: Полухина В. Больше самого себя: О Бродском. С. 398—404.

18) Бродский И. Пересеченная местность. Путешествие с ком­ментариями. М.: НГ, 1995. С. 174.

19) Номера ящика и фолдера указаны по описанию каталога архива Бродского на сайте, см. сноску 4.

20) Пропуск этого глагола в обеих строчках может объяснить их относительную краткость в сравнении с предыдущими и последующими строчками.

21) Полухина В. Больше самого себя: О Бродском. С. 17.

22) Об источнике этого образа см. в: Лекманов О. «Всадница матраса»: об одном образе в одном несправедливом стихо­творении И. Бродского // Иосиф Бродский: Стратегия чтения. М.: Изд. Ипполитова, 2005. С. 130—132.

23) Проф. Л.В. Зубова напоминает мне, что «сдачей с жизни» люди поколения Бродского называют неожиданные для них любовные отношения. Из письма автору от 31 января 2010 года.

24) Из письма Татьяны Щербины от 23 декабря 2009 года.

25) Из переписки автора с Анастасией Кузнецовой, октябрь- декабрь 2009 года.

26) Catalogue of Brodsky's material at Beinecke Library of Yale University / Compiled by A. Grinbaum. April—May 2005. Box 41. Folder 1; в описании каталога в Интернете упоми­нание их имен отсутствует.

27) Телефонный разговор с Г. Гинзбургом-Восковым, живу­щим ныне в Анн-Арборе (Мичиган), после его разговора с М. Барышниковым 9 декабря 2009 года.

28) Из письма от 31 января 2010 года.

29) Датируется по архивам: Box 67. Folder 1729.

30) Бродский И. Книга интервью / Составитель В. Полухина. М.: Захаров, 2010. С. 227.

(С) Фонд по управлением наследственным имуществом Иосифа Бродского.

М.К.

Ты узнаешь меня по почерку. В нашем ревнивом царстве
все подозрительно: подпись, бумага, числа.
Даже ребенку скучно в такие цацки;
лучше уж в куклы. Вот я и разучился.
Теперь, когда мне попадается цифра девять
с вопросительной шейкой (чаще всего, под утро)
или (заполночь) двойка, я вспоминаю лебедь,
плывущую из-за кулис, и пудра
с потом щекочут ноздри, как будто запах
набирается как телефонный номер
или - шифр сокровища. Знать, погорев на злаках

и серпах, я что-то все-таки сэкономил!
Этой мелочи может хватить надолго.
Сдача лучше хрусткой купюры, перила - лестниц.
Брезгуя щелковой кожей, седая холка
оставляет вообще далеко наездниц.
Настоящее странствие, милая амазонка,
начинается раньше, чем скрипнула половица,
потому что губы смягчают линию горизонта,
и путешественнику негде остановиться.

1987 г.

«Российская газета» — Столичный выпуск №4573, 28.01.2008
http://www.rg.ru/2008/01/28/brodskiy.html

Сегодня - годовщина смерти Иосифа Бродского, русского поэта, лишенного родины, американского профессора и нобелевского лауреата, обретшего покой на острове мертвых - венецианском кладбище Сан-Микеле.

Некоторое время назад я написал письмо Петру Вайлю, известному писателю, который был близко знаком с Бродским в последние годы его жизни. Я попросил Вайля рассказать о нем и о его любимом городе - Венеции. Петр согласился, причем не просто рассказать, но и показать те места, которые Бродский особенно любил в этом городе. Мы договорились о встрече и три дня гуляли с Вайлем и его женой Элей по Венеции. Я задавал вопросы - Петр отвечал и с удовольствием показывал. Так родилась эта публикация. Я очень хочу, чтобы теперь читатели "Российской газеты" совершили ту же прогулку по Венеции Бродского в обществе Петра Вайля без посредников. Поэтому убираю свои вопросы и оставляю то, что услышал сам.

Но прежде то, с чего мы начали. Декабрьской ночью 1973 года Иосиф Бродский стоял на ступеньках венецианского вокзала "Санта Лючия", впервые приехав в этот город. То, что он чувствовал при этом, навсегда осталось в строчках его эссе - "Набережная неисцелимых". Собственно, с этих строчек мы и начали наше путешествие в поисках Бродского. "Ночь была ветреной, и прежде чем включилась сетчатка, меня охватило чувство абсолютного счастья: в ноздри ударил его всегдашний - для меня - синоним: запах мерзнущих водорослей. Для одних это свежескошенная трава или сено; для других - рождественская хвоя с мандаринами. Для меня - мерзлые водоросли... Похоже, счастье есть миг, когда сталкиваешься с элементами твоего собственного состава в свободном состоянии. Тут их, абсолютно свободных, хватало, и я почувствовал, что шагнул в собственный портрет, выполненный из холодного воздуха".

Прочитав это, шагнули и мы...

"Харрис-бар", Fondamenta degli Incurabili - Набережная Неисцелимых

История нашего знакомства с Иосифом Бродским начинается в декабре 1977 года. Я в это время жил в Риме, ожидая оформления документов для переезда в Америку. И вот однажды в русской газете прочитал, что в Венеции проходит бьеннале инакомыслия. Сел на поезд и отправился в Венецию. И здесь имел удовольствие и счастье познакомиться с Синявским, с Бродским и с Галичем, который умер через две недели в Париже. Так вот, приехал на венецианское бьеннале как нормальный советский человек: мне казалось, что для участия в этом мероприятии нужны специальные аккредитации, пропуска и тому подобное. На деле оказалось все иначе. Я пришел в оргкомитет и стал что-то объяснять девушке на своем тогда чудовищном английском, и она отвечала мне примерно на таком же. Но в какой-то момент, взглянув в свои списки, стала сама приветливость и предупредительность: вам, господин Вайль, сказала она, предоставляется отель с полным пансионом на три дня за счет оргкомитета. Это потом выяснилось, что несчастная девица перепутала меня с известным диссидентом Борисом Вайлем, который после выезда из СССР жил в Копенгагене, числился в приглашенных гостях бьеннале и по стечению обстоятельств не смог приехать в Венецию. Но я-то этого не знал. И, что характерно, все произошедшее представлялось мне тогда совершенно естественным: мол, на Западе к людям и должны относиться именно так. Короче говоря, проживая на халяву в Венеции, я активно участвовал в мероприятиях бьеннале, ходил на "круглые столы", посещал экспозиции и выставки, в том числе выставку Олега Целкова, с которым мы познакомились и в первый же вечер изрядно выпили, шляясь по городу.

В один из дней моего счастливого пребывания здесь, в кулуарах бьеннале, я увидел, что какой-то человек пытается пройти, а служитель его не пускает. Служитель говорил по-итальянски, а посетитель - только по-английски. К тому времени я жил уже четыре месяца в Италии и довольно много про себя воображал. Поэтому посчитал себя достаточно знающим язык, чтобы помочь человеку. И, что характерно, помог, о чем-то мы там со служителем договорились. Во всяком случае человека пропустили. Мы познакомились. Его звали Иосиф Бродский. Стихи его я , разумеется, знал, но откуда ж мог знать, как он выглядит! Поговорили. Бродский сказал тогда, что русскому человеку лучше жить если не в России, то в Америке. Потом я много раз вспоминал эти его слова. Вероятно, он имел в виду и многонациональность, и масштаб территории, то, что было похоже на СССР...

А примерно через день Бродский читал свои стихи в какой-то из аудиторий бьеннале. Я впервые слушал его неподражаемое литургическое пение стихов...

Он жил тогда в "Лондре" - отеле на главной набережной Венеции, а его приятельница, американская эссеистка Сюзан Зонтаг, - в отеле "Гритти". Там неподалеку знаменитый "Харрис-бар", где бывала куча знаменитостей, в частности Хемингуэй, а вот теперь и Бродский. Во всяком случае, по его же свидетельству, именно в этом баре он встретил Рождество 77-го года вместе с Сюзан Зонтаг. Наверняка они пили коктейль "Беллини" - фирменное изобретение "Харрис-бара": умелая смесь шампанского и натурального сока белого персика. Хотя Бродский любил и кое-что покрепче - граппу, например. Не исключено, что они ели еще одно изобретение "Харрис-бара", а точнее его хозяина, синьора Чиприани, владельца самого роскошного отеля в Венеции. Там останавливаются голливудские звезды, приезжающие на Венецианские кинофестивали. Так вот, однажды знакомая Чиприани, знаменитая актриса пожаловалась ему на то, что доктор запретил ей есть любое приготовленное мясо. И великодушный Чиприани специально для нее изобрел блюдо, ставшее потом очень популярным. Это тончайше нарезанные листы сырой говядины под оливковым маслом с лимоном и пармезаном. Блюдо получило имя великого венецианского художника Карпаччо. Не исключено, что в Рождество 1977 года Бродский, очень любивший мясо в любых видах, и Сюзан Зонтаг ели карпаччо здесь, в "Харрис-баре".

Вот что известно точно: в один из этих дней она позвонила ему и пригласила посетить вдову известного поэта Эзры Паунда. Паунд был субъектом фашиствующим, сотрудничал с Муссолини. Бродский относился к нему неприязненно, однако на встречу со вдовой, известной итальянской скрипачкой Ольгой Радж, пошел. Я говорю об этом визите только потому, что благодаря ему возникло это легендарное название знаменитого эссе Иосифа - Fondamenta degli Incurabili - Набережная Неисцелимых. Вот как у него написано. "С фашистами - молодыми или старыми - я, по-моему, никогда не сталкивался, зато со старыми коммунистами имел дело не раз, и в доме Ольги Радж, с этим бюстом Эзры на полу, почуял тот самый дух. От дома мы пошли налево и через две минуты очутились на Fondamenta degli Incurabili".

С этой набережной связана одна загадка. Многие считают, что ее не существует. Действительно, вы нигде не найдете этого названия. И все-таки это неправильно. Посмотрите вот сюда. Видите полустертую надпись на облупившейся стене? Второе слово относительно понятно - Инкурабили. А первое почти стерто. Остался фрагмент, что-то вроде "атаре". Что бы это значило? Давайте спросим у местных жителей. Вон видите, старик выходит из дома как раз на набережную...

Ага! Он говорит, что "атаре" - это часть слова "затаре", на венецианском диалекте "дзаттере" - "набережная". Но вы послушайте, как он сам называет это место! Именно "фондамента дельи инкурабили". Стало быть, у Бродского все правильно.

Знаете, в Нью-Йорке он дал мне почитать это эссе в рукописи - по-английски. Заглавие же было по-итальянски: Fondamenta degli Incurabili. В разговоре Бродский сказал: по-русски будет "Набережная Неизлечимых". (Это потому, что в этом месте когда-то существовал госпиталь, где содержались неизлечимые сифилитики.) Я тогда сказал, что "неисцелимых" звучит лучше "неизлечимых". Он тут же согласился: да, так лучше. Американские издатели попросили его изменить итальянское название, и в английском варианте эссе стало называться Watermark (марка глубины). У меня хранится экземпляр этой книги с дарственной надписью: "От неисцелимого Иосифа".

А вот и еще одна достопримечательность. Видите, буквально в ста метрах от Набережной Неисцелимых дом под номером 923. Здесь и по сей день живет Роберт Морган, друг Бродского, которому посвящено это эссе, американский художник, однажды приехавший в Венецию, да так и оставшийся здесь. Он и сейчас пишет свои работы и удачно их продает. Они сошлись с Бродским, как ни странно, на общем интересе к истории мировых войн и работе спецслужб. Почему-то Иосифа это интересовало. Короче, с Морганом им было о чем поговорить. Постепенно они подружились и часто встречались здесь, в кафе "Нико", рядом с подъездом дома Роберта. Кстати, он же привел Иосифа и в ресторанчик "Локанда Монтин", где висит его картина. Это в пяти минутах от дома 923. Вскоре "Монтин" стал одним из любимых заведений Бродского.

Когда я в очередной раз уезжал в Венецию, он спросил меня, где я обычно обедаю. И со свойственным ему вниманием и дотошностью дал три любимых адреса, среди которых был и этот. Еще один - траттория "Алла Риветта" - неподалеку от Сан-Марко, где подают чикетти - маленькие бутербродики, которые Иосиф обожал. А последний адрес понравился лично мне больше других - харчевня "Маскарон", неподалеку от церкви Санта Мария Формоза. Там на простых деревянных столах бумажные скатерти, с потолка свисают лампочки на плетеных проводах, а в меню всего три-четыре блюда. Не хочешь - не ешь. Зато если захочешь - не пожалеешь. Иосифу нравилась эта непритязательность и отсутствие помпы, мне тоже.

Ну, вот, пожалуй, и все о Набережной Неисцелимых. Посмотрите напоследок через пролив на соседний остров Джудекку. Это, пожалуй, единственное место в Венеции, которое напоминает Неву. Может быть, поэтому оно было дорого ему. Не знаю, он ничего не говорил об этом.

Пансион "Академия", Сан-Пьетро

В первый раз Иосиф приехал в Венецию 35 лет назад, зимой 1973 года. Его встретили и отвезли в его первое венецианское пристанище - пансион "Академия". Об этом у него есть свидетельство в "Набережной Неисцелимых": "Мы высадились на пристани Accademia, попав в плен твердой топографии и соответствующего морального кодекса. После недолгих блужданий по узким переулкам меня доставили в вестибюль отдававшего монастырем пансиона, поцеловали в щеку - скорее как Минотавра, мне показалось, чем как доблестного героя, - и пожелали спокойной ночи... Пару минут я разглядывал мебель, потом завалился спать".

35 лет назад этому пансиону очень повезло: тут поселился человек, который написал в том же 73-м свою знаменитую "Лагуну": "Три старухи с вязаньем в глубоких креслах/ толкуют в холле о муках крестных;/ пансион "Академия" вместе со/ всей Вселенной плывет к Рождеству под рокот/ телевизора...". В 93-м я останавливался здесь и послал Бродскому открытку из этого пансиона, чтобы ему было приятно.

Так же повезло отелю "Лондра" на набережной Скьявони: здесь в 77-м Иосиф написал стихотворение "Сан-Пьетро" об одноименном венецианском островке в районе Кастелло, который ему очень нравился. Там редко бывают туристы, это такие рабочие рыбацкие кварталы Венеции, чем-то напоминающие любимую им Малую Охту в Питере. Тут старые обшарпанные дома с высокими трубами "фумайоли", древний собор Сан-Пьетро с покосившейся колокольней. С половины пятнадцатого до начала девятнадцатого века он, а не Сан-Марко, был кафедральным собором города. Стихотворение Бродского о знаменитом венецианском тумане - "неббия": "...Электричество/ продолжает в полдень гореть в таверне./ Плитняк мостовой отливает желтой/ жареной рыбой.../ За сигаретами вышедший постоялец/ возвращается через десять минут к себе/ по пробуравленному в тумане/ его же туловищем туннелю"...

Он любил бродить по этим улочкам, в отдаленной части Венеции, мимо северной стены "Арсенала", от которой виден остров Сан-Микеле, мимо длинной стены госпиталя к площади Сан-Джованни и Паоло: "...Держась больничной стены, почти задевая ее левым плечом и щурясь на солнце, я вдруг понял: я кот. Кот, съевший рыбу. Обратись ко мне кто-нибудь в этот момент, я бы мяукнул. Я был абсолютно, животно счастлив".

Венеция - кошачий город, символ ее - лев, семейство кошачьих. Иосиф сам обожал котов, а его жена Мария звала их домашнего кота Миссисиппи и Иосифа - котами. Эй, коты, идите сюда! Что характерно, и тот и другой откликались немедленно. Он любил повторять вслед за Ахматовой, как можно определять людей: "Мандельштам - кошка - кофе" или "Пастернак - собака - чай". Сам он, конечно, был "Мандельштам - кошка - кофе". Да и я, честно говоря, тут ближе к нему. Как и во многом другом.

Нет, не могу сказать, что мы были с Иосифом друзьями. Ведь дружба - это отношение равных. Вот с Довлатовым мы дружили. А в наших отношениях с Иосифом я всегда смотрел снизу вверх. Невозможно было утратить ощущение, что рядом с тобой гениальный человек. Однажды девушка из нашей компании, с которой Бродский был едва знаком, пригласила его на свой день рождения. Это было еще до нобелевки. И он совершенно неожиданно приехал. Человек 20 толпились в одной двадцатиметровой комнате. Причем 19 человек в одной половине и один - Иосиф - в другой. Там, на его половине, был какой-то круг от света лампы на полу, и он задумчиво чертил по нему ногой. Понимаете, никто не решался к нему подойти и заговорить. Потом я набрался смелости, подошел, и мы заговорили об античной поэзии. В любой компании, где он появлялся, мгновенно становилось ясно: произошло нечто значительное. Таков был масштаб этой личности.

Однажды я спросил его: к кому вы относитесь как к старшему? Он поразмышлял и сказал что, пожалуй, только к двум людям: к Чеславу Милошу и к Леве Лосеву. Хотя Лев Лосев был старше его всего на 3 года.

Думаю, что и Мария в полной мере понимала, что ее муж - гениальный поэт. Она увидела и услышала его впервые на его публичном выступлении в Париже. Потом написала ему письмо. И они долгое время переписывались. Не по электронке (тогда еще это не было распространено), а на бумаге, при помощи конверта, адреса, написанного от руки, и почтового ящика. (Кстати, Иосиф так и не освоил компьютер, пользовался пишущей машинкой до конца жизни.) И вот, когда после этой длительной переписки они встретились, Иосиф влюбился сразу же. Он увез ее в Швецию, и через два месяца они поженились в Стокгольме. Она потрясающе красива, такая мадонна Беллини с великолепными тяжелыми волосами. Дома они с Иосифом говорили на английском, хотя Мария знала русский (мать ее из рода Трубецких-Барятинских, а отец - итальянец; Винченцо Соццани был высокопоставленным управляющим в компании "Пирелли"). Когда у Бродских бывали гости из России, они говорили по-русски. И только если разговор касался сложным тем, Мария извинялась и переходила на английский, так ей было легче. Она прекрасно образована, окончила Венецианскую консерваторию, хорошо знает музыку. Однажды мы заговорили об Альбане Берге, и я упомянул, между прочим, даты его рождения и смерти. Иосиф переспросил: вы что, хотите сказать, что знаете даты жизни Альбана Берга? Этого просто не может быть! Мария, ты слышишь, он утверждает, что помнит даты рождения и смерти Альбана Берга. Проверь, пожалуйста!

Это было для него характерно. Он не хотел мириться с тем, что кто-то может знать то, чего он не знает. Сам-то Иосиф был феноменально образованным и осведомленным человеком, не чета мне. Но с ним бывало такое: не любил, если кто-то о чем-то знал больше. Однажды мы поспорили о Чарли Паркере. Бродский утверждал, что Паркер играл на тенор-саксофоне, но я-то знал точно, что на альте. Короче, поспорили на бутылку хорошего вина. Через некоторое время я принес ему доказательства, но бутылку хрен получил. Понятное дело, он не проигрыша пожалел: вообще был очень щедрым и широким человеком, обожал делать подарки, и не просто, а именно дорогие подарки. Но ту историю он как-то замотал: не любил проигрывать.

Палаццо Марчелло

Это дворец на Рио де Верона принадлежит графу Джироламо Марчелло, представителю одного из самых видных патрицианских родов Венеции. У него в предках дож и два композитора, именем одного из которых - Бенедетто Марчелло - названа Венецианская консерватория. Здесь Иосиф Бродский останавливался в последние годы своих приездов в Венецию. С Марчелло его познакомила Мария, они подружились. Судя по всему, Иосифу было хорошо здесь. По его рекомендации и мы с женой однажды встретились с графом и были званы в гости. Это было сильным впечатлением, поскольку мы оказались внутри настоящего венецианского палаццо. На первом этаже - он нежилой - стояла кабина для гондолы, "фельце". По венецианской традиции самой лодкой владеет гондольер, а знатному человеку принадлежит вот эта кабинка, на которой изображены геральдические знаки семьи и рода.

Марчелло указал нам на портрет своего далекого предка на стене: это, мол, копия, а подлинник - в галерее Уффици, поскольку автор - Тициан. Одна комната на верхних этажах расписана фресками. Он махнул рукой: чепуха, всего лишь восемнадцатый век. В библиотеке полки с архивами разделены на две части: те, что "до Наполеона", и те, что "после". Я держал в руках "Божественную комедию" 1484 года издания и "Декамерон" 1527 года. Там были пометки марчелловского предка, читателя восемнадцатого века.

Одно из последних стихотворений Бродского - "С натуры" - написано здесь и посвящено владельцу дома Джироламо Марчелло: "...Здесь, где столько/ пролито семени, слез восторга/ и вина, в переулке земного рая/ вечером я стою, вбирая/ сильно скукожившейся резиной/ легких чистый осеннее-зимний,/ розовый от черепичных кровель/ местный воздух, которым вдоволь/ не надышишься, особенно напоследок!/ пахнущий освобождением клеток/ от времени".

Это уже не просто предчувствие смерти, это знание о ней.

Сан-Микеле

Все говорят, что он не жалел себя: две операции на сердце, а курить не бросил и от крепкого кофе не отказался. У меня на этот счет есть свое соображение. Понимаете, человек, который однажды нашел в себе силы встать из-за парты в восьмом классе и навсегда уйти из школы; человек, который позволил себе быть зависимым только от своего дарования и ни от кого и ни от чего больше; человек с действительно редчайшим чувством свободы - такой человек не хотел и не мог себе позволить зависеть даже от собственного тела, от его недугов и немощей. Он предпочел не подчиниться и тут.

Место для захоронения Иосифа выбрала Мария. Я имею в виду не только кладбище на острове Сан-Микеле, но и саму географическую точку - Венецию. Это как раз на полпути между Россией, Родиной (Бродский всегда говорил "Отечество"), и Америкой, давшей ему приют, когда Родина прогнала. Ну и потом, он действительно любил этот город. Больше всех городов на земле.

Он ведь не был по-настоящему захоронен в Нью-Йорке, где умер 28 января 1996 года. На кладбище в Верхнем Манхэттене была ниша в стене, куда вдвинули гроб и закрыли плитой. Через полтора года гроб опустили в землю, здесь, на Сан-Микеле. У Иосифа тут замечательное соседство, через ограду - Дягилев, Стравинский. На табличке с указателями направления к их могилам я тогда от руки написал фломастером и имя Бродского. Эту надпись все время подновляют приходящие к его могиле.

К церемонии перезахоронения Иосифа на Сан-Микеле съехалось много народу, его друзей, близких. Президент Ельцин прислал роскошный венок. Правда, какой-то идиот из совсем уж перегретых антисоветчиков переложил этот венок на могилу Эзры Паунда.

В тот вечер в июне 97-го мы все собрались в палаццо Мочениго на Большом канале, которое тогда арендовали американские друзья Марии. И это был замечательный вечер, поскольку боль потери уже успела приглушиться, и все просто общались, выпивали, вели себя так, словно он вышел в соседнюю комнату. Кстати, о комнатах. Этот вечер проходил как раз в тех апартаментах, где жил когда-то Байрон.

Через два дня мы с Лосевым, Алешковским и Барышниковым приехали на Сан-Микеле к его могиле. Еще раз помянули его, выпили... Миша взял метлу и аккуратно все подмел вокруг. Такая картинка: Барышников с метлой у могилы Бродского...

А надгробие сделал хороший знакомый Иосифа еще по Нью-Йорку, художник Володя Радунский, они жили по соседству, их дети играли вместе (сейчас Володя живет в Риме). Получилось скромное, изящное, в античном стиле надгробие с короткой надписью на лицевой стороне на русском и английском: "Иосиф Бродский Joseph Brodsky 24 мая 1940 г. - 28 января 1996 г.". Правда, на обратной стороне есть еще одна надпись по латыни - цитата из его любимого Проперция: Letum non omnia finit - со смертью все не кончается.

...А если так, то что же остается?

Остается чистый розовый от здешних черепичных крыш воздух, несущий запах мерзлых водорослей, чешуйчатая рябь водички в лагуне перед палаццо Дукале, бирюзовый отсвет каналов в тихом Канареджо, теплый мрамор стен, помнящий тысячи прикосновений, колокольный звон, который будит вас по утрам...

Вы хотели бы встретиться с Бродским? Извольте. Он здесь. Сделайте только шаг.