Перейти к содержимому

Ссылка

Привычной нормой для жителя Европейского сообщества является минимум билингвальность. Жители Старого Света без особенных проблем путешествуют за границу, общаются друг с другом, получают возможность учиться за рубежом. При этом, наши соотечественники, принявшие решение получать диплом в ВУЗах, например, Великобритании или Германии, сталкиваются с массой сложностей именно вследствие незнания иностранного языка.

изучение английского через Скайп

...читать далее "Очевидные преимущества изучения английского через Скайп"

Ссылка

Солнце, море, пляж, загар, веселье и отдых душой и телом…. Наступает сезон отпусков, который с нетерпением ждут миллионы людей. Куда поехать отдохнуть? Где найти на карте место, которое даст полноценный отдых и заряд бодрости и тонуса на весь год после отпуска?

Наступает сезон отпусков

Фото: catalonia.com

...читать далее "Самолет в Испанию — в королевство искусства"

Сохрани мою тень. Не могу объяснить. Извини.
Это нужно теперь. Сохрани мою тень, сохрани.
За твоею спиной умолкает в кустах беготня.
Мне пора уходить. Ты останешься после меня.
До свиданья, стена. Я пошёл. Пусть приснятся кусты.
Вдоль уснувших больниц. Освещённый луной. Как и ты.
Постараюсь навек сохранить этот вечер в груди.
Не сердись на меня. Нужно что-то иметь позади.

Сохрани мою тень. Эту надпись не нужно стирать.
Всё равно я сюда никогда не приду умирать,
Всё равно ты меня никогда не попросишь: вернись.
Если кто-то прижмётся к тебе, дорогая стена, улыбнись.
Человек — это шар, а душа — это нить, говоришь.
В самом деле глядит на тебя неизвестный малыш.
Отпустить — говоришь — вознестись над зеленой листвой.
Ты глядишь на меня, как я падаю вниз головой.

Разнобой и тоска, темнота и слеза на глазах,
изобилье минут вдалеке на больничных часах.
Проплывает буксир. Пустота у него за кормой.
Золотая луна высоко над кирпичной тюрьмой.
Посвящаю свободе одиночество возле стены.
Завещаю стене стук шагов посреди тишины.
Обращаюсь к стене, в темноте напряженно дыша:
завещаю тебе навсегда обуздать малыша.

Не хочу умирать. Мне не выдержать смерти уму.
Не пугай малыша. Я боюсь погружаться во тьму.
Не хочу уходить, не хочу умирать, я дурак,
не хочу, не хочу погружаться в сознаньи во мрак.
Только жить, только жить, подпирая твой холод плечом.
Ни себе, ни другим, ни любви, никому, ни при чём.
Только жить, только жить и на всё наплевать, забывать.
Не хочу умирать. Не могу я себя убивать.

Так окрикни меня. Мастерица кричать и ругать.
Так окрикни меня. Так легко малыша напугать.
Так окрикни меня. Не то сам я сейчас закричу:
Эй, малыш! — и тотчас по пространствам пустым полечу.
Ты права: нужно что-то иметь за спиной.
Хорошо, что теперь остаются во мраке за мной
не безгласный агент с голубиным плащом на плече,
не душа и не плоть — только тень на твоём кирпиче.

Изолятор тоски — или просто движенье вперёд.
Надзиратель любви — или просто мой русский народ.
Хорошо, что нашлась та, что может и вас породнить.
Хорошо, что всегда всё равно вам, кого вам казнить.
За тобою тюрьма. А за мною — лишь тень на тебе.
Хорошо, что ползёт ярко-жёлтый рассвет по трубе.
Хорошо, что кончается ночь. Приближается день.
Сохрани мою тень.

1964 г.

http://www.svobodanews.ru/content/transcript/24392546.html

Иосиф Бродский: ''Почти элегия''.

В былые дни и я пережидал
холодный дождь под колоннадой Биржи.
И полагал, что это - Божий дар.
И, может быть, не ошибался. Был же
и я когда-то счастлив. Жил в плену
у ангелов. Ходил на вурдалаков.
Сбегавшую по лестнице одну
красавицу в парадном, как Иаков,
подстерегал.
Куда-то навсегда
ушло все это. Спряталось. Однако
смотрю в окно и, написав "куда",
не ставлю вопросительного знака.
Теперь сентябрь. Передо мною - сад.
Далекий гром закладывает уши.
В густой листве налившиеся груши
как мужеские признаки висят.
И только ливень в дремлющий мой ум,
как в кухню дальних родственников - скаред,
мой слух об эту пору пропускает:
не музыку еще, уже не шум.

Иван Толстой: Почему-то мы с вами идем, Андрей, по алфавиту фамилий без нужды упоминать имена наших героев. Амальрик, Ахматова, Боннэр и все остальные, о ком мы уже успели рассказать, вошли в историю одними только фамилиями. И сегодняшний наш герой – Бродский – из их числа. Написанное о нем, в связи с ним, под него (я имею в виду подражателей и последователей) - прочесть все это одному человеку не под силу. Да и не нужно, вероятно. Хотя хороших (или, как минимум, интересных) книг о нем немало. Это, прежде всего, биография Бродского, вышедшая из-под пера Льва Лосева, ''Диалоги с Бродским'' Соломона Волкова, мемуарная серия ''Бродский в воспоминаниях современников'', подготовленная Валентиной Полухиной, и ею же составленный том интервью самого поэта, книги Якова Гордина, сборник ''Труды и дни'', составленный Петром Вайлем и Львом Лосевым, два многотомных собрания сочинений под редакцией Геннадия Комарова и – появившийся этим летом долгожданный двухтомник в Библиотеке поэта, 1200 страниц, вступительная статья, составление и подробнейший, умнейший комментарий Льва Лосева.

Так что любителю Бродского трудно пожаловаться на издателей: хороших книг много, - и биография, и все произведения доступны каждому. Нео мы с вами вовсе не о биографии собираемся говорить сегодня, а об инакомыслии Бродского. О его влиянии на общественное сознание, о воздействии на современников и читателей, то есть, другими словами, о нас с вами. Вот к этому и обратимся. Когда в шумном словаре молодости вы расслышали его фамилию?

​​Андрей Гаврилов: Вы знаете, Иван, как ни странно, я услышал его фамилию и узнал одну его фразу, строчку значительно раньше, чем познакомился с его стихами. Кто-то сказал, я сейчас не помню, кто, что современный самиздат начался практически с Бродского или, вернее, с процесса над ним. Это, конечно, не академически точно, но, тем не менее, доля истины в этом есть. Были, конечно, самиздатовские документы и до этого (помните обсуждение романа ''Не хлебом единым''?), тем не менее, еще до Синявского и Даниэля, до перепечатки самиздатовских книг, до распространения материалов процесса по рукам пошли материалы, подготовленные Фридой Видгоровой (мы еще будем об этом, надеюсь, отдельного говорить), а именно стенограмма двух судебных процессов над Иосифом Бродским. Мне они в руки не попали по молодости (когда происходили эти судебные процессы, я находился, если не в младенческом, то в весьма молодом возрасте), что-то доносилось, но это все проходило мимо, мимо, мимо, и, вдруг, одна фраза меня поразила, несмотря на мой очень молодой возраст. Позже я эту фразу нашел и убедился, что запомнил ее правильно, убедился что и контекст был правильный. Это вопрос судьи во время процесса и ответ Бродского.

Судья: А вы учились этому?
Бродский: Чему?
Судья: Чтобы быть поэтом. Не пытались кончить вуз, где готовят, где учат?
Бродский: Я не думал, что это дается образованием.
Судья: А чем же?
Бродский: Я думаю, это - от Бога.

И вот меня в мои юные годы настолько поразило несоответствие этой фразы всему тому, что я видел в газетах, которые иногда просто раскрывал у родителей на столе, слышал по радио, по-моему, у нас еще не было телевизора, может быть, был, если был, то слышал по телевизору. Эта фраза, что ''это - от Бога'' настолько вдруг прозвучала другим тоном, как будто другая музыка раздалась, как будто в скучном каком-то областном захолустном оркестре вдруг начал ярко и живо играть саксофон - кстати, один из любимых инструментов Бродского. Вот тогда я впервые услышал имя Бродского, фамилию, хотя, хоть убейте, сейчас не помню, то ли кто-то из родителей упомянул об этом, то ли кто-то из друзей родителей пришел и рассказал, то ли случайно услышал где-то по ''вражеским голосам'', хотя, по идее, я в то время слушать их особенно и не должен был. Но вот с этой фразы ''я думаю, это - от Бога'' и началось мое знакомство с Бродским. Как у вас происходил этот же процесс?

Иван Толстой: У меня немножко происходило по-другому. Я сперва услышал фамилию Бродский, услышал ее в некоем полузапрещенном контексте. Я сразу понял, что речь идет о человеке, имя которого не может разглашаться во всеуслышание, во всю ивановскую (в данном случае каламбур, я считаю, уместен). Дело в том, что человек, который произнес впервые эту фамилию при мне, был Ефим Григорьевич Эткинд, который близко знал моих родителей и довольно часто бывал у нас дома. И за каким-то обеденным или ужинным столом я и все остальные из его уст слушали какие-то разговоры о Бродском. О суде Ефим Григорьевич никогда не рассказывал, я по крайней мере не помню, а вот что-то он цитировал из Бродского и, самое главное, просто очень и очень хвалил этого человека - молодого, невероятно талантливого поэта. Это была вторая половина 60-х годов, мне едва было к 10 годам и стихами я ну нисколько не интересовался, я разве что успел отстать, отлепить от себя Чуковского с Маршаком, которых я читал довольно долго, мне страшно нравились их стихи, но к серьезной поэзии я к тому времени совершенно не пристал, Бродский мне был ничуть не интересен, но имя я запомнил, что-то было с этим явно связанное интересное. И по некоторой сдержанной реакции моих родителей, которые вполне были люди лояльные советской власти, я тоже усвоил, что не надо много об этом Бродском говорить. Вот есть какое-то явление, которое нравится Ефиму Григорьевичу Эткинду, и бог с ним.
Надо сказать, что когда я впервые принес в семью домой машинописные странички с самиздатом, где были стихи Бродского (это был чуть ли не самый первый самиздат, который вообще попал мне в руки, хотя, может быть, Ходасевич был чуть раньше), то одна из моих сестер (я не буду говорить какая, у меня, их, в качестве алиби, пять штук), прочитав и узнав от меня, от самого младшего в нашей семье, эти стихи Бродского, сказала: ''Ваня, а что если это проза, да и плохая?''.

То есть неприятие Бродского было таким же явлением, не будем лукавить, как и его признание, были люди, никаким образом не связанные с советской властью, не связанные с идеологией, которые эстетику Бродского не принимали, эстетику а, может быть, и этику, а, может быть, и личность, которая просвечивала через его стихи. Это было - как соленой пеной по губам я получил, потому что мне страшно понравились эти стихи Бродского, но я получил такой отклик из дома, от члена семьи, за которым я числил литературный вкус, и оказалось, что мы совершенно разные люди в этом смысле. Я продолжаю быть страстным поклонником Бродского, некоторые члены в моей семье разделяют эти мои восторги.

Андрей Гаврилов: Ефим Эткинд написал очень удачную фразу, с моей точки зрения. Он написал: ''Иосиф Бродский никакой не диссидент и никогда таковым не был. Уехал он не потому, что боролся против советского режима, а потому, что советский режим боролся против него, его оплевывал, унижал, уничтожал''. Вот это очень интересная фраза и очень интересное явление.

Вспомните - 1964 год, оттепель еще цветет пышным цветом, совсем недавно, полтора года назад, опубликован ''Один день Ивана Денисовича'', тучи на горизонте (сейчас, по прошествии стольких лет, можно говорить), кажется, уже можно было разглядеть, но на самом деле все еще жили надеждами, вроде бы все хорошо, Хрущев на месте, несмотря на его, мягко говоря, неприятие современного искусства, с ГУЛАГом, вроде бы, покончено. Все очень хорошо. Почему вдруг в 1964 году на человека, который не интересовался политикой, не писал политических стихов, памфлетов, листовок, да ничего, почему вдруг на него набросилась эта свинцовая советская машина, хочется сказать какую-нибудь пошлю фразу типа ''всей свой мощью'', но ведь на самом деле так оно и есть.

Если взять ранние стихи Бродского и сравнить с тем, что появлялось в печати в то время, можно подумать, что это из пушки по воробьям. В 64 году появлялись и намного более резкие и, казалось бы, опасные для системы произведения. Почему вдруг Бродский, почему на него ополчилось все, что только можно, почему та ''волчья стая'', о которой чуть раньше писал Пастернак в своем стихотворении, почему вдруг она набросилась на человека, который, может быть, больше чем кто бы то ни было мог претендовать на звание небожителя. Помните, так в свое время власть обозвала Пастернака? Это мне всегда было очень интересно. Может быть, его инакомыслие, которое звериным нюхом чуяла власть, заключалось в том, что он не жил в этой системе.
Почему он против нее не особенно, когда находился здесь, протестовал? Потому что они жили в параллельных измерениях. ''Человек, который внутри себя начинает создавать свой собственный независимый мир, рано или поздно становится для общества инородным телом, становится объектом для всевозможного давления, сжатия и отторжения'' - это слова самого Иосифа Бродского. А помните, потом в Нобелевской лекции: ''Подлинной опасностью для писателя является не столько возможность (часто - реальность) преследований со стороны государства, сколько возможность оказаться загипнотизированным его, государства, монструозными или претерпевающими изменения к лучшему, но всегда временными очертаниями''.

Вот эти две фразы Иосифа Бродского показывают, что это самое страшное для власти - она не интересовала его, она была для него столь чужда, что не было смыла с ней даже особенно ему бороться. Здесь надо сказать, что Иосиф Бродский всегда считал, что если тебе дан талант ''от Бога'' быть писателем, ты прежде всего должен быть писателем, а потом уже общественным деятелем.

Я прочел довольно много его интервью, и у меня сложилось впечатление, что исключение он делал только для Солженицына. И не в силу таланта или не таланта Солженицына, он его оценивал другими мерками - он его оценивал мерками человека, который, как Гомер, поднял этот пласт — миллионы, десятки миллионов погибших. Бродский говорил, что здесь уже нужно сделать шаг назад и не подходить к нему чисто как к литературному явлению. А во всех остальных случаях он вроде бы говорил, что писатель должен писать. Вот это-то и пробудило, с моей точки зрения, ненависть к нему властей, опасение, что он, может быть, в чем-то опасен больше, чем другие и, в конце концов, желание его уничтожить.

​​Иван Толстой: Да, я с вами соглашусь, тут у нас конфликт хорошего с лучшим получается. Действительно, Бродский был в Ленинграде выбран в качестве объекта, так же как были выбраны определенные художники, писатели, поэты с некоторой оппозиционной жилкой в Москве, и провинция наша, ленинградская, должна была взять под козырек и сделать то, чего требовала от нее столица.

Но вы правы – почему именно Бродский был в Ленинграде выбран? В замечательной биографии Бродского, которую написал Лев Лосев, много внимания уделяется этому самому вопросу - выбору объекта травли. Лосев пишет, что и у Александра Кушнера, и у Виктора Сосноры тем более, были стихи, к которым могли власти предъявить гораздо больше претензий, чем к стихам совершенно не публиковавшегося Бродского. Что там единственное у него было? ''Баллада о маленьком буксире'', напечатанная в журнале ''Костер''? Где там претензия? Стихотворение прошло советскую цензуру. Переводы в московских журналах и альманахах? Тоже все разрешенное. Неопубликованные его стихи? Но Бродский не так сильно, не так активно ходил тогда еще по рукам, хотя уже грозно ходил, поэтому он и был замечен.

Но любопытно, что доносчик Лернер, который и был тем механизмом, который раскручивал дело Бродского, тем инструментом в руках у КГБ и у партийного начальства Ленинграда, которые раскручивали этот постыдный процесс над Бродским, Лернер подсунул Бродскому чужой самиздат. В его деле, в деле Бродского, появились стихи, не им написанные. Действительно, гораздо более антисоветские, чем писал Иосиф Бродский в те годы. Власти пошли на такой подлог, подсунув самиздат даже не из стихов и строчек самого Бродского, который был достаточно антисоветским, чтобы влепить ему обвинение. Впрочем, обвинение, конечно, формально было именно обвинением в тунеядстве, а не в антисоветчине, антисоветчина такой радужной каемочкой была при всем этом деле. Все-таки Бродский был выбран, прежде всего, за свое инакомыслие, за то, что - вы правильно, Андрей, сказали, - он жил не просто где-то сбоку системы, он жил параллельно ей, он жил независимо от нее самостоятельно совершенно. Человек, который в 20-21 год в течение одного года прочел Махабхарату, Ветхий и Новый Завет и ''Божественную комедию'', конечно, этот человек неспособен к своему совершеннолетию повернуть назад к советской системе ценностей, к советским координатам. Это человек, нацеленный на мировые ценности. Вот почему Бродский избегал принадлежности к одной определенной религии, к какой-то одной определенной культуре. Он и вырастал с самого начала, уж такова была его инакая матрица, инакая по отношению, по сравнению с его современниками, что он сразу строил свой город, свой мир, свою вселенную на вечных ценностях, то есть на том, что было инаким по отношению к вкусам, к предпочтениям современников его молодости, его эпохи.

Но, надо сказать, что понимание самого себя у Иосифа Бродского было с самого начала. Конечно, многие говорили в те годы, после Нобелевской премии Борису Пастернаку 1958 года, о Нобелевской премии для какого-то следующего поэта или прозаика из России, из Советского Союза. Слово Нобелевка вертелось на устах всех, кто пишет, всех ориентированных на свободную литературу, на Запад, на современность, и так далее. Интересно одно биографическое свидетельство как раз тех лет, ''допосадных'', до 1964 года. Бродский вместе с литератором Михаилом Глинкой мчится на мотоцикле на страшной скорости ночью по улице Воинова (название улицы тоже характерное - там находится КГБ, два входа в КГБ находились с улицы Воинова, два других - с Каляева, а центральный - с Литейного, как известно). Так вот, Бродский с Михаилом Глинкой мчится на мотоцикле, сидя сзади, и, сквозь ветер и грохот мотоцикла, кричит Михаилу Глинке в ухо: ''Мне нужна Нобелевка!''. Осознавал уже тогда Бродский и свой масштаб, и свое предназначение, и свою судьбу и, хоть это было абсолютной шуткой, хоть это было таким вслух брошенным словом, намеренно задирающим время, эпоху, обстоятельства (какая Нобелевская премия - тебя вообще не печатают в этой стране, а ты такое кричишь своему приятелю сквозь мотоциклетный ветер!). И, тем не менее, это страшно характерно для молодого Бродского — понимание того, где он и что он.

Я бы хотел, Андрей, чтобы вы два слова сказали об одной песенке, которую перевел Иосиф Броский в те годы, о песенке ''Лили Марлен''.

​​Андрей Гаврилов: Это песня времен Первой мировой войны и, кстати, в период между Первой и Второй мировыми войнами эта песня стала достаточно популярной, просто песней, которая исполнялась а разных странах на разных языках - есть английский вариант, французский, итальянский, немецкий, какой угодно. Русского варианта не было в то время. Песня никогда не была фашистской, пока не началась Вторая мировая война, и, действительно, фашистская пропаганда попыталась, изменив слова, сделать ее более соответствующей историческому моменту.

Но здесь есть очень забавная история. Дело в том, что антифашистские пропагандистские институты тоже не дремали, в том числе и в СССР. Есть одна загадочная история, я до конца в ней не разобрался, но эта гипотеза имеет право на существование. В некоторых мемуарах я прочел, что группе наших переводчиков с немецкого языка было поручено написать на немецком языке другой текст ''Лили Марлен'', который бы наши, записав, предавали на фашистскую Германию. Текст такой, что главный герой, солдат, который прощается со своей девушкой, уходит не просто на фронт, не куда-то там, а вот именно сейчас, во время Отечественной войны (или Второй мировой - для немцев) уходит на Восточный фронт.

Иван Толстой: И сдается в плен нашим. И радистка Лили Марлен там фигурирует.

Андрей Гаврилов: Не совсем. И боится того, что его русские убьют. Один из тех, кто принимал участие в написании этого текста, был Лев Копелев, поскольку он в совершенстве знал немецкий язык и работал переводчиком. Вроде бы такой вариант песни на немецком языке был записан, вроде был его крутили по радио, направленном на фашистскую Германию, и на этом история практически закончилась в 1945 году.

Но если посмотреть текст Бродского, он не совсем соответствует тому тексту (конечно, это не перевод, это, скорее, вольный вариант), который был популярен в 1914-18 годах. У меня есть подозрение, что это компиляция из разных текстов, в том числе, и из текста Копелева, который был советским вариантом, направленным на Германию.

Иван Толстой: Я знаю, откуда у Бродского знание песни ''Лили Марлен'' и кто был тот пропагандист, который на немецкий язык перевел эту песню и передавал на ту сторону, на немецкую. Это был Ефим Григорьевич Эткинд. Есть даже фотография в воспоминаниях Эткинда, где он лежит в снегу, молодой кучерявый брюнет, и кричит в рупор вдоль по снегу (по-видимому, по насту хорошо распространяется, далеко идет звук) какие-то пропагандистские антигитлеровские лозунги. Эткинд, в частности, вспоминал, что целая устная газета успевала прозвучать в тишине между двумя боевыми сражениями. И он был активнейшим пропагандистом на советском фронте. Он закончил Ленинградский филфак, великолепно владел немецким, английским и французским языком, так что мог против любого врага сражаться. А поскольку Эткинд, как известно, был близко знаком с Бродским, он вполне мог ему рассказать эту историю ''Лили Марлен''. Простите, Андрей, что вторгаюсь в ваш рассказ, это всего лишь шуточное предположение с моей стороны, надеюсь, что слушатели не воспримут его всерьез.

Андрей Гаврилов: Запись того, как сам Бродский поет эту песню, к счастью, сохранилась.

(Звучит песня ''Лили Марлен'' в исполнении Иосифа Бродского)

Иосиф Бродский: ''Блоха''.

Узри в блохе, что мирно льнет к стене,
В сколь малом ты отказываешь мне.
Кровь поровну пила она из нас:
Твоя с моей в ней смешаны сейчас.
Но этого ведь мы не назовем
Грехом, потерей девственности, злом.
Блоха, от крови смешанной пьяна,
Пред вечным сном насытилась сполна;
Достигла больше нашего она.

Узри же в ней три жизни и почти
Ее вниманьем. Ибо в ней почти,
Нет, больше чем женаты ты и я.
И ложе нам, и храм блоха сия.
Нас связывают крепче алтаря
Живые стены цвета янтаря.
Щелчком ты можешь оборвать мой вздох.
Но не простит самоубийства Бог.
И святотатственно убийство трех.

Ах, все же стал твой ноготь палачом,
В крови невинной обагренным. В чем
Вообще блоха повинною была?
В той капле, что случайно отпила?..
Но раз ты шепчешь, гордость затая,
Что, дескать, не ослабла мощь моя,
Не будь к моим претензиям глуха:
Ты меньше потеряешь от греха,
Чем выпила убитая блоха.

​​Андрей Гаврилов: Я хотел напомнить нашим радиослушателям, что мы все время говорим про два судебных процесса над Иосифом Бродским, но все дело в том, что между ними была не пауза, не ожидание, не время отдыха, между ними была совершенно кошмарная вещь, а именно - Иосиф Бродский был отправлен на психиатрическую экспертизу. Еще далеко было до массового распространения принудительной медицины, ''карательной медицины'' или ''карательной психиатрии'', как позже это стали называть, тем не менее, Бродский был одним из первых, по отношению к которому власть использовала не только юридические методы давления, но и медицинско-психиатрические. И уже потом, будучи Нобелевским лауреатом, в 1987 году в одном из интервью Бродский на вопрос ''какой момент в СССР был для вас самым трудным?'' так и ответил: ''Ленинградская тюремно-психиатрическая лечебница - после того, как отложили процесс, но обвинили меня в тунеядстве. Мне делали страшные уколы, вводили успокоительные медикаменты, будили ночью, заставляли принимать ледяную ванну, потом заворачивали в мокрую простыню и клали около отопления. Жара сушила простыню и сдирала с меня кожу''.

Иван Толстой: Надо сказать, что биограф Бродского Лев Лосев отмечает, что именно в это самое время в корпусе всех стихотворений, которые до нас дошли, имеется одно единственное, где поэт позволил впустить в себя окружающую реальность. Мы говорили о том, что нацелен он был на вечность, на вечные ценности, на то самое главное, что было ему лично, индивидуально, ему нужно и интересно, но Лосев отмечает единственное стихотворение, где Бродский впускает в себя эту кошмарную советскую реальность, оси координат этого, земного, вещного мира - это стихотворение ''Письма к стене'', написанное в 1964 году и как раз посвященное тюремной теме. Бродский даже не хотел потом включать это стихотворение в свое собрание сочинений и, вообще, в свои сборники. Вот несколько строчек из него, чтобы мы могли почувствовать, о чем это стихотворение и как поэт был раздавлен в те дни:

Сохрани мою тень. Не могу объяснить. Извини.
Это нужно теперь. Сохрани мою тень, сохрани.
За твоею спиной умолкает в кустах беготня.
Мне пора уходить. Ты останешься после меня.
До свиданья, стена. Я пошел. Пусть приснятся кусты.
Вдоль уснувших больниц. Освещенный луной. Как и ты.
Постараюсь навек сохранить этот вечер в груди.
Не сердись на меня. Нужно что-то иметь позади.

(…) Не хочу умирать. Мне не выдержать смерти уму.
Не пугай малыша. Я боюсь погружаться во тьму.
Не хочу уходить, не хочу умирать, я дурак,
не хочу, не хочу погружаться в сознаньи во мрак.
Только жить, только жить, подпирая твой холод плечом.
Ни себе, ни другим, ни любви, никому, ни при чем.
Только жить, только жить и на все наплевать, забывать.
Не хочу умирать. Не могу я себя убивать.

Страшное стихотворение.

Андрей Гаврилов: Страшное стихотворение. Я помню, когда я первый раз его прочел, почему-то сразу вспомнил этот знаменитый образ в Хиросиме, когда на куске стены осталась выжженная тень от человека. Я не знаю, я думаю, что вряд ли Бродский знал об этом образе, по-моему у нас в то время еще так подробно Хиросиму не расписывали до физиологических подробностей, может быть, я ошибаюсь, но соотнесение ужаса того, что пережил поэт, и ужаса эпицентра ядерного взрыва, помню, меня просто потрясло.

Иван Толстой: Еще мне хотелось бы на одной теме задержаться - на теме, что сформировало инакость Бродского. Здесь есть совершенно земные реалии, которые, может быть, позволят кому-то, кто увлечен развитием тем, мотивов и сюжетов в произведениях Бродского подскажет, может, будет маленьким указанием, куда можно еще посмотреть, где можно покопаться. Я имею в виду круг чтения Бродского. Ведь известно, что он дружил с семьей Якова Ивановича Давидовича. Это был юрист и преподаватель Ленинградского университета, отец известной всем писательницы Людмилы Штерн. Яков Иванович приносил из университета, из Горьковской университетской библиотеки, которая находится в главном здании ЛГУ, из спецхрана, куда он имел доступ по своему профессорскому статусу и по знакомству с директором библиотеки, эмигрантские книжки. И, что самое главное, он носил домой, ему выдавали именно на дом по абонементу номера журнала ''Современные записки'', главного эмигрантского журнала Первой волны, который выходил в Париже между двумя мировыми войнами, с 20-го по 40-й год. В этом журнале были напечатаны все ''золотые'' произведения Первой волны - и Набоков, и Ходасевич, и Цветаева, и Бунин, и Шмелев, и Зайцев, и тутти кванти. И эти журналы Яков Иванович Давидович доверял на ночь, на несколько дней, соседу и приятелю Людмилы Штерн, который жил двумя этажами ниже (или выше). Звали его Сергей Шульц. Он был геологом, энциклопедистом, владельцем совершенно колоссальной библиотеки по русской и западной культуре, насчитывающей 18 тысяч томов, как он сам рассказывал. И вот, в частности, у него были пересняты на фотопленку все номера ''Современных записок''. И дальше, уже от Сергея Шульца, Бродский получал эти страницы, эти пачки, толстенные портфели с фотографиями, на которых были воспроизведены страницы ''Современных записок''. Вы помните, что фотобумага была толстая, поэтому один номер занимал почти целый портфель. И Бродский внимательнейшим образом все это читал.

Вот для будущих исследователей Бродского, для искателей неких его тем, может быть, будет очень интересно посмотреть, как у Иосифа Александровича перекликаются и переливаются мозаичным светом эмигрантские авторы, которые были абсолютно в 60-е годы недоступны нормальному, обычному читателю. Вот, может быть, это тоже внесло свой какой-то (трудно оценить - какой) вклад в инакомыслие будущего Нобелевского лауреата.

Андрей Гаврилов: Мы с вами уже говорили, Иван, про то, что непохожесть и чужеродность Бродского власть ощущала каким-то звериным чутьем. Я хочу привести достаточно интересную цитату из воспоминаний Лидии Корнеевны Чуковской. Здесь только необходимо пояснить одну вещь, которую, может быть, знают не все наши слушатели. В то время был пойман серийный убийца Ионесян, который был настолько известен своими преступлениями (в Москве, по крайней мере), что в газетах, несмотря на существовавшую тогда практику, писали об этих убийствах. Разумеется, писали о том, что доблестные МУРовцы его нашил и арестовали, но, главное, назвали его фамилию - фамилия Ионесян тогда у всех была на слуху. Так вот, говоря о гонителях Бродского, Лидия Корнеевна пишет: ''Заведующий административным отделом ЦК товарищ Миронов, объяснял Корнею Ивановичу Чуковскому, что Бродский хуже Ионесяна - ''тот только разбивал людям головы, а Бродский вкладывает в головы вредные мысли''.

Иван Толстой: Многие убеждены в том, что Нобелевская премия, которую получил Иосиф Бродский в 1987 году, связана не столько с его стихами, написанными на русском языке, что вполне было бы понятно, не только со стихами, написанными им на английском языке, что тоже было бы понятно, сколько с выходом в свет незадолго до присуждения этой премии большой книги эссе Бродского ''Less Than One'' (''Меньше, чем единица''), которые были написаны на английском языке. И считается, что Нобелевское жюри, которое, конечно же, могло читать и по-русски (у них были консультанты, которые читали по-русски, и, конечно же, они могли читать по-английски стихи и могли полноценно оценить творчество, талант и достоинство этого кандидата), но все-таки выход этого сборника эссе, целиком написанного по-английски, он-то, собственно, на чаше весов и перевесил, и Бродский и был удостоен высочайшей литературной награды в мире. Так это или не так, не имеет уже большого значения - как всегда Нобелевский комитет награждает человека по совокупности, а, в данном случае, было бы правильно говорить, что Бродский был награжден не только за творчество, но и за судьбу, за верность судьбе и выбору поэтического пути. За личность Бродский был награжден, как, впрочем, и очень многие лауреаты Нобелевской премии по литературе вообще за всю ее историю, более чем столетнюю.

Но почему я заговорил об этом сборнике? Дело в том, что мы хотели бы украсить нашу программу небольшим фрагментом из интервью, которое Сергей Довлатов взял у Иосифа Бродского в Нью-Йорке в 1986 году.

Сергей Довлатов: Иосиф Бродский после смерти Владимира Набокова, писавшего по-русски и по-английски, сейчас, насколько мне известно, единственный крупный писатель, художник, принадлежащий в равной мере двум культурам - русской и американской. Он пишет стихи по-русски и, иногда, по-английски, переводит с английского на русский Одена и Фроста, и с русского на английский стихи Цветаевой и Набокова, а прозу свою пишет чаще по-английски, но время от времени и по-русски. Мне захотелось спросить, чем руководствуется Иосиф Бродский, выбирая, если можно так выразиться, тот или иной язык для своей очередной работы.

Иосиф Бродский: Вы знаете, язык, в принципе, особенно не выбираешь. И статьи, о которых мы говорим, они, как правило, написаны по заказу. То есть это либо рецензия на что бы то ни было, либо предисловие, либо послесловие. Только в двух или трех случаях это более или менее свободные рассуждения, то есть продиктованные не заказом, а, если угодно, внутренней необходимостью. Тем не менее, среди этих, продиктованных внутренней необходимостью, действительно есть три статьи, которые написаны прямо по-английски, хотя предметом их описания является реальность отечественная. Я думаю, что побудительным мотивом к сочинению того или иного произведения по-английски, если не продиктованного заказом, главным образом является именно чувство языка, чувство фразы. То есть вам приходит в голову какое-то эстетическое ощущение, какая-то идея, чисто внутренняя, эстетическая идея абзаца или какой-то фразы и вы понимаете, что эту фразу лучше написать по-английски, чем по-русски. То же самое происходит и со стихами. У меня есть стихотворения, которые написаны по-английски, они написаны с мотивацией абсолютно аналогичной. Иногда ты произносишь фразу, и поскольку нам приходится говорить на двух языках сразу, на мой-то взгляд, это абсолютная норма, - потому что то же самое происходило на протяжении всего 19 века с образованным, даже с полуобразованным русским человеком. И просто ты слышишь фразу, поэтому ты пишешь стихотворение, ты слышишь слово и два или три слова в той или иной комбинации. Есть стихотворения, которые я написал по-английски, они написаны по тем же самым причинам, по которым я писал стихи по-русски, то есть начинается все с какой-то музыки фразы.

Иван Толстой: И есть еще одну деталь хотелось бы не упустить в разговоре об особенности личности и поведения Бродского. Я имею в виду его верность в целом, не только инакость, о которой мы с вами, Андрей, сегодня говорили, но и обратную черту, обратный дар. Я имею в виду верность тем традициям, тем людям, тем идеям, тем принципам, тем ценностям, которые Бродский унаследовал за годы житья в России, в Ленинграде, - это верность друзьям. И, может быть, из всех друзей, из всех его современников больше всего и ярче всего отметил Иосиф Бродский Анну Ахматову - если не своего учителя в поэзии (понятно, что Бродский, скорее, брал от поэтов других, нежели от Ахматовой, и поэтика Бродского решительно отличается от поэтики Ахматовой), тем не менее, вот этот пример личностный, пример необычайной воли к творчеству, воли к осуществлению своего поэтического предназначения, к свершению и до конца, служению своему дару, вот скорее эти вещи Бродский необычайно ценил в Ахматовой, о чем и пишет в стихотворении на ее столетие. Стихотворение было написано в 1989 году:

Страницу и огонь, зерно и жернова,
секиры острие и усеченный волос -
Бог сохраняет все; особенно - слова
прощенья и любви, как собственный свой голос.

В них бьется рваный пульс, в них слышен костный хруст,
и заступ в них стучит; ровны и глуховаты,
затем что жизнь - одна, они из смертных уст
звучат отчетливей, чем из надмирной ваты.

Великая душа, поклон через моря
за то, что их нашла, - тебе и части тленной,
что спит в родной земле, тебе благодаря
обретшей речи дар в глухонемой вселенной.

Но верность была не только Ахматовой и самой поэзии, верность проявлялась и в гражданской позиции Бродского, я бы назвал ее, если совсем коротко, эту черту антисоветизмом. Хотя ни диссидентом, ни впрямую антисоветчиком Бродский не был, но он был верен тем людям, которые находили в себе силы говорить, высказывать свое мнение по отношению к советской власти, называть добро добром, а зло - злом.

Заметьте, что Бродский, еще не будучи Нобелевским лауреатом, совершенно не спешил печататься абы где, - нет, он выбирал журналы, в которых публиковал свои стихи и эссе. В частности, он выбрал парижский журнал ''Континент'', который был руководим Владимиром Максимовым, примерным антисоветчиком, и это тоже черта позиции и характера Иосифа Бродского.
Бродский был верен и тем людям, которые помогали ему и, прежде всего, Фриде Вигдоровой, той самой Фриде Вигдоровой, которая застенографировала тайком процесс 1964 года, - стенограмма потом обошла весь мир и была переведена на множество языков, а на Радио Свобода в 1964 году был даже устроен радиоспектакль по этой самой стенограмме. Портрет, фотография Фриды Вигдоровой всегда висела у Бродского над его письменным столом, как вспоминают друзья.

Был он верен отцу и дочери Чуковским, своим московским друзьям, которые также так много сделали для его защиты, для отстаивания его свободы, его поэтического предназначения, для вызволения его сперва из тюрьмы, а затем из Архангельской ссылки.

Но все-таки, Андрей, мы с вами говорим о Бродском-инакомыслящем, о том, какой вклад внесла поэзия и эссеистика (отчасти, в поздние годы) Бродского в сознание общества в Советском Союзе и в России. Один из таких примеров - это песни на стихи Бродского, которые были необычайно популярны в Советском Союзе. Я знаю, что у вас есть история одной из таких песен. Расскажите нам, пожалуйста.

Андрей Гаврилов: Вы знаете, Иван, скорее, это не история песни, а история, может быть, явления. Я хочу вернуться с тому, с чего мы начали, а именно - когда мы впервые услышали о Иосифе Бродском, и попробовать расширить этот вопрос. Когда впервые о Бродском услышали представители нашего времени, нашей эпохи, нашего возраста, нашего поколения? И ответ будет очень забавный.

Давайте на секунду вспомним начало 60-х годов. Ахматова публикует стихотворение с эпиграфом из Бродского, что для Ахматовой неслыханно: по-моему, Анненский и Цветаева - это самые близкие по хронологии поэты, которых она использовала в качестве авторов своих эпиграфов, до этого были Пушкин, Гораций, Бодлер, и вдруг — Бродский. Кстати, потом, при переиздании этого стихотворения ''Последняя роза'' в сборнике ''Бег времени'' эпиграф был снят. С одной стороны, поддержка Ахматовой и, вдруг, для подавляющего большинства читателей эпиграф из неизвестного поэта. Потом судебный процесс и зарождение самиздата, то есть мгновенно всесоюзной славы еще нет. С третьей стороны, такие люди как Шостакович, Ахматова, Маршак, Чуковский, Юрий Герман, Эткинд поддерживают Бродского своими письмами, заявлениями и показаниями на суде. То есть совершенно непонятно что. И не нужно забывать, что население, народ еще как-то не был готов к такой политической борьбе, заварушке, ''непоняткам'', как говорят теперь. Вроде был он и ничего не написал, а вроде был его бьют и люди - Маршак и Чуковский, - которых знает вся страна, защищают, а другие, которых тоже знает вся страна, его как-то пытаются унизить и уничтожить.

Это было непонятно. Тем более, что стихов его практически никто не знал. Да, был этот ''Маленький буксир'', о котором вы сказали (кстати, замечательное стихотворение), кажется, был опубликован в журнале ''Костер'' перевод битловской ''Yellow Submarine'', а, может, и нет, но в любом случае он был известен как переводчик, и из-за чего сыр-бор, было совершенно непонятно.
И, вдруг, в это самое время появляются песни на его стихи, песни такие же неофициальные, как и его стихотворения. Никаких передач по радио, телевизору, на концертах, никаких пластинок - это поют самодеятельные авторы, поют барды, такие как Александр Дулов, Александр Мирзоян, но и, разумеется, Евгений Клячкин, который чуть ли не один из самых первых начал писать песни на стихи Иосифа Бродского. Я знаю достоверно по рассказам очень многих, в том числе и музыкантов, что они впервые с творчеством Бродского познакомились благодаря песням Клячкина. И здесь ни в коем случае нельзя бросать камень, что нашли легкий путь, нет, чтобы книжку почитать. Повторяю, книжек тогда не было, и почитать его было очень сложно. И вот человек, который только что был признан тунеядцем, человек, из-за которого ломалось столько копий, стал одним из наиболее популярных авторов песни. Даже те, кто не знал всей истории вокруг Бродского, с удовольствием распевали или у костров, или в поездах, или на кухнях, или просто в дружеских компаниях одну из самых известных песен на его стихи - ''Пилигримы'', которую написал Евгений Клячкин.

(Звучит песня ''Пилигримы'')

Иосиф Бродский:

Меня упрекали во всем, окромя погоды,
и сам я грозил себе часто суровой мздой.
Но скоро, как говорят, я сниму погоны
и стану просто одной звездой.

Я буду мерцать в проводах лейтенантом неба
и прятаться в облако, слыша гром,
не видя, как войско под натиском ширпотреба
бежит, преследуемо пером.

Когда вокруг больше нету того, что было,
не важно, берут вас в кольцо или это -- блиц.
Так школьник, увидев однажды во сне чернила,
готов к умноженью лучше иных таблиц.

И если за скорость света не ждешь спасибо,
то общего, может, небытия броня
ценит попытки ее превращенья в сито
и за отверстие поблагодарит меня.

Ссылка

Правильный ответ — да, можно. В XV веке это доказал принц португальский, инфант Генрих. Именно он стоял у истоков Эпохи великих географических открытий, и благодаря ему Португалия стала колониальной державой. Именно при нем в Европу привезли первых чернокожих рабов. За ним закрепилось прозвище «мореплаватель», хотя  путешествий с целью открытия новых земель за ним не числится.

Дело в том, что Генрих был не участником экспедиций, а их организатором. «Мореплавателем» его сделал талант руководителя великими открытиями. В наше время это назвали бы эффективным менеджментом. Так из чего же сложилось эффективное лидерство инфанта Генриха.

...читать далее "Можно ли стать известным мореплавателем, не выходя в море?"

28 января — День памяти Иосифа Бродского, поэта, с которым окончился "классический" период русской поэзии и трагическая история русской словесности 20 века. Лауреат "Премии гения" престижнейшего фонда Маккартура, лауреат Национальной книжной премии США, Лауреат Нобелевской премии за 1987 год — вот далеко не полный перечень званий, которых был удостоен Бродский. К сожалению, все эти события случились, после того, как он вынужденно оставил родину.

За рубежом, в Америке вышли все его книги стихов и эссе. Ленинград был местом рождения Бродского и становления его как поэта, а также местом травли его. В этом городе он прожил большую часть жизни. Коношский район Архангельской области, деревня Норенская с марта 1964 года по октябрь 1965-го были местом ссылки Бродского. Поводом к моей поездке в Коношу стал именно День памяти поэта. А причиной. Их несколько. Во-первых, интерес к личности и творчеству Иосифа Бродского и желание увидеть места, связанные с его именем, услышать людей, знавших его. Во-вторых, оказалось, что в Коношском районе хранят память о поэте. А в третьих. причиной стала фраза Иосифа Александровича из интервью, посвященному его ссылке: "Это был, как я сейчас вспоминаю, один из лучших периодов в моей жизни. Бывали и не хуже, но лучше — пожалуй, не было". Первым местом, где я побывала в Коноше, стала районная библиотека. Я приехала как раз в тот день, когда решался вопрос. о присвоении библиотеке почетного имени Бродского. Инициатором этого начинания стала директор муниципальной библиотечной системы Коношского района Надежда Петровна Мамонова. Прежде, чем принять решение об этом, Надежда Петровна посоветовалась с ведущей сотрудницей Российской государственной национальной библиотеки Славой Григорьевной Матлиной. Ответ ее обрадовал. "Я переговорила с людьми, которые когда-то были близки И.А. Бродскому.. писала Слава Григорьевна. — Вдова Глеба Семенова (он в начале 50-х был руководителем объединения, где начинал И. Бродский и его друзья) сказала мне, что Иосиф был бы рад, узнав, что библиотекари, а вовсе не чиновники присвоили его имя своей библиотеке. Зовут эту женщину, хорошо известную в Питере, Елена Кумпан. Среди ее друзей редактор журнала "Звезда" Яков Гордин, директор музея Ахматовой в Фонтанном доме Нина Попова и другие. Считайте, что Вы получили благословение на то, чтобы присвоить имя Бродского своей библиотеке."

-У нас есть факт, — рассказывает Надежда Петровна Мамонова, — Иосиф Бродский, поэт с мировым именем был читателем нашей библиотеки. Мы работаем по продвижению территории через его имя, по созданию имиджа библиотеки, авторитета ее. Нужно, чтоб работа соответствовала тому, чье имя мы хотим.

-Уровень должен быть...

-Уровень, да. Я думаю, что это новый стимул для роста. Библиотека становится узнаваемой, она через это имя начинает быть интересной для сообщества, причем не только местного, но и области, страны. Может быть, Бродский и состоялся как поэт в какой-то мере благодаря периоду, когда был у нас в ссылке. Здесь в Коноше у него тоже наладились хорошие контакты с людьми, поэтому он писал о Норенской, о Коноше.

В библиотеке особое место занимают материалы о жизни Бродского во время ссылки. По иронии судьбы именно в это время стихи Бродского впервые были опубликованы. В районной газете "Призыв". Вот одно из двух стихотворений.

Тракторы просыпаются с петухами,
Петухи просыпаются с тракторами,
Вместе с двигателями и лемехами,
Тишину раскалывая топорами,
И в тумане утреннем по колено
Рокоча, выстраиваются вдоль фронта.
Тишина разваливается, как полено,
По обе стороны горизонта.
Затопляются печи. Дым вьется прямо.
Птицы склоняются над птенцами.
Лес, как гигантская пилорама,
Облака раскраивает зубцами.
И всходит солнце, и смотрит слепо,
И лучами сонные избы косит.
И тракторы возносятся, как птицы,
в небо
И плугами к солнцу поля возносят.
Это рабочее утро. Утро Народа!
Трудовое утро с улыбкой древней.
Как в великую реку, глядит на людей Природа
И встает, отражаясь, от сна с деревней.

-Дни памяти Бродского по инициативе библиотеки проводятся уже три года, — продолжает рассказ Надежда Петровна.. У нас проходят дискуссии на тему: "Коноша и Бродский". С их помощью мы надеемся убедить местное сообщество в том, что это имя выведет наш район на новые интересные дела. В школах идут открытые уроки, мы сотрудничаем с отделом образования. Интерес есть и чем дальше, тем он больше. От каждодневной работы библиотеки тоже зависит многое.

-Культура у нас обычно "на задворках" , но в данном случае именно инициатива от культуры может, как сейчас говорят, помочь "раскрутить" район...

-Да, возможны самые неожиданные и интересные связи, возможен приток духовных, интеллектуальных ресурсов, но, наверное, возможен приток и каких-то инвестиций.

-Я думаю,решение вопроса о присвоение библиотеке имени Бродского, несомненно, привлечет внимание достойных людей.

-Третьего марта этого года у нас состоится представительное мероприятие. Мы ведем переговоры с Михаилом Исаевичем Мильчиком, который близко знал Бродского, снимал его. Он собирается прислать нам 40 фоторабот, среди них снимки, сделанные самим Бродским, и снимки поэта, сделанные в Норинской другими. Выставку мы разместим в библиотеке, приедут, наверное, и представители фонда Дмитрия Лихачева. Это будет совместная акция районного комитета по культуре и областной библиотеки имени Добролюбова. После нас фотовыставка будет экспонироваться в Добролюбовке.

Я зашла в отдел гуманитарной литературы, где работают Елена Николаевна Седунова и Ольга Анатольевна Сидорова, и спросила, часто ли посетители выбирают книги Иосифа Бродского.

-Это бывает, в основном, весной, ближе к дню рождения поэта. -- рассказали мне библиотекари. — По большей части в изданиях этих нужда у учащихся, поскольку сейчас творческое наследие Бродского включено в школьную программу. А читать начали, по крайней мере, книгу Людмилы Штерн "Бродский: Ося, Иосиф, Joseph" после Дней памяти 2003 года прочли многие.

-А вы пытаетесь заинтересовать людей этим именем?

-Конечно, пытаемся, предлагаем книги. Особенно читателям, которые увлекаются интеллектуальной литературой. Но стихи сейчас не очень-то пользуется спросом. На следующий день мы с Надеждой Петровной Мамоновой приехали в Норенскую. Остановились у дома, на котором установлена мемориальная доска, посвященная Бродскому. К сожалению, людей, знавших его, осталось немного. Одна из них — 79-летняя Мария Ивановна Жданова. С 1946 по 1975 год она работала в своей деревне начальником почты. Иосиф Александрович получал много корреспонденции, и женщине не раз довелось с ним общаться.

-Мария Ивановна, расскажите о том времени. Каким человеком вы запомнили Иосифа Бродского?

-Ну, человек Иосиф был культурный, вежливый. Мне хорошо запомнился один случай. Он еще даже и не бывал у меня на почте, а на его имя вдруг пришли бандероли. Я и принесла ему эти пакеты. Он уже жил у Константина Борисовича и Афанасии Михайловны Пестеревых. Вот бабушка Марфа, мать Константина Борисовича говорит: "Машенька, тут он, гость наш, живет, заходи, не закрыто." Не помню, сколько мы с ней проговорили, но Иосиф так и не пришел. Ну, я все оставила на столе. На следующий день он приходит на почту и говорит: "Мария Ивановна, вы мне больше писем не носите, я буду их сам забирать." С тех пор и ходил ко мне на почту. Что-то отправить, что-то получить. Приходил и с друзьями. К нему, бывало, приезжали из Питера, из Москвы. Родители его здесь, в Норенской бывали, подруга Марина (Басманова примечание автора) приезжала.

-А что вы еще помните об Иосифе Александровиче?

-Вот еще как-то было. Он пришел на почту, а я за барьером сижу, свое дело делаю. А он стоит и смотрит в окно. Нет теперь той почты, здание сгорело, оно было через дорогу от нашего дома. Смотрит он и вдруг сказал: "Ничего, придет то время, когда заговорят обо мне." А я отвечаю, дай-то Бог, мол, чтобы если говорили, так хорошее. Не думала, что так с ним получится. А когда уехал он, все письма писал хозяйке, Афанасии Михайловне. Она принесет письмо и скажет: "Мария Ивановна, вам от Иосифа привет".

-А как люди относились к нему?

-Народ относился уважительно. Он здоровался со всеми, фотографировал многих. Как-то пришел на почту и мне сказал: "Я хочу вас сфотографировать возле вашего дома. И всю вашу семью хочу запечатлеть. Пришел, снял. Потом меня еще спросили, чья инициатива была. Он мне не сказал, надо деньги платить или нет, я и не предложила.

-Ему это, наверное, надо было для себя, на память.

-Память-то он хорошую оставил. Семья у меня была большая, дети росли. Второго сына Иосиф Александрович на рябине сфотографировал. Люсю, дочку отдельно заснял. Потом как-то у школы снимал класс, девочек. Жаль, что у меня нет сейчас этих фотографий — увезли. Дочка моя была там и соседские две девочки. Уж так он хорошо их снял!

-Мария Ивановна, расскажите, пожалуйста, о том, как Иосиф Александрович жил у Пестеревых?

-У Афанасии Михайловны и Константина Борисовича детей не было, поэтому они относились к Иосифу как к родному сыну. Он всегда был обеспечен и молоком, и продуктами. Хозяйка стирала ему, раз в неделю баню топила. Не зря он потом Афанасии Михайловне все письма писал. И в стихах ее упоминал, мол, жива ли? А ее уж в живых-то и не было.

Сильно заболела она, увезли ее в Архангельск, а как привезли, она суток не протянула. А Константин Борисович любил выпивать. Однажды такой случай был. Я кончила работу, закрыла отделение, пришла домой. И тут забегает Иосиф, так запыхался, что еле-еле говорит. Мария Ивановна, мол, быстрей, надо позвонить! Я взяла ключи и на почту, а там у меня уже было закрыто на все замки. Открываю — спешу, а он мне: "Быстрей, быстрей!" Связь тогда плохая была, но Бог помог, сразу дозвонилась. Думаю, что он такое срочное хочет сказать? А оказывается, друзья ему привезли какое-то средство от клопов. Квартирку свою он не закрывал, вот Константин Борисович возьми да и зайди. Увидел это средство, подумал — спиртное и выпил! Иосиф пришел, глядит, а хозяин уже по полу катается, и пена изо рта! Вот и побежал ко мне — вызвать скорую помощь. Ну, те быстро приехали, отвозились с Константином Борисовичем. Жизнь ему Иосиф спас.

-А чем Иосиф Александрович занимался в совхозе?

-Ему бригадир давал наряд на разные работы. Я не знаю точно, помню только, приходит на почту, а руки все в бинтах. Я спрашиваю: "Иосиф Александрович, это что у вас?" Отвечает: "Я жерди заготовлял сегодня." Рукавиц у него не было! Конечно, руки до кровавых мозолей стер. Вот и забинтовал. Я говорю: "Так чего же вы не взяли рукавиц у хозяйки?" Неприспособленный к жизни был.

Мы уходили от Марии Ивановны, а мне вновь вспомнился фрагмент из интервью с Иосифом Бродским. Вот что он сказал о своей работе в Норенской: "Когда я вставал с рассветом и рано утром, часов в шесть, шел за нарядом в правление, то понимал, что в этот же самый час по всей, что называется, великой земле русской происходит то же самое: народ идет на работу. И я по праву ощущал свою принадлежность к этому народу. И это было колоссальное ощущение!..". Я думаю, мы, жители "северного края", что когда-то "укрыл" поэта в лесу, должны быть благодарны этому скачку судьбы поэта, не своего, но и не чужого на Севере. Мы обязательно расскажем на страницах газеты о событиях, связанных с именем Бродского, что пройдут в начале марта.

http://www.pravda.ru/districts/northwest/arhangelsk/28-01-2004/46279-brodsky-0/

Сорок лет назад, 4 сентября 1965 года Иосиф Бродский был освобожден из полуторагодовой ссылки в Архангельскую область. Редакторы его первых произведений, опубликованных в СССР; армейский разведчик, поддерживавший поэта; герой одного из «ссыльных» стихотворений Бродского - и многие другие жители поселка Коноша и деревни Норенская раскрывают неизвестные страницы биографии Нобелевского лауреата.
Когда Верховный суд освободил Бродского, - вспоминает Николай Милютин, в ту пору директор Коношского комбината бытового обслуживания (КБО), - он пришел ко мне. В хорошем настроении, приподнятом: «Прошу меня уволить, еду к себе в Ленинград. Отпустили, отарестовали меня».
От знаменитой реплики Анны Ахматовой «Какую биографию делают нашему рыжему» до «отарестовали» прошло полтора года жизни Иосифа Бродского. Суд, психушка, снова суд: вменяли тунеядство. Попытки защиты - «я работал: писал стихи» - не помогли. Приговор - пять лет принудработ на Севере, по высшему пределу. Ссылка в Коношский район Архангельской области, жизнь в деревне Норенская, работа в совхозе «Даниловский», затем - в КБО фотографом. Масса новых стихов и двойной контроль: милиция и госбезопасность...
- Странный период был, - считает Милютин. - С большого города Ленинграда посылали к нам в Коношу на перевоспитание. Я считаю, что это неправильно.
У власти было другое мнение. Коношский район образовали в 1935-м; суд и прокуратура обосновались в Коноше за шесть лет до того. Специфика: Каргопольлаг, известный даже по гулаговским меркам жесткими нравами, - в этом районе, в Ерцеве. Ссылали в эти места еще до Советов, сажают - до сих пор. Почти век Коноша и прилегающие деревни - фильтр между зоной и волей. Отсюда - запись в книге посетителей Коношского краеведческого музея: «Благодарность от братвы, разширяйтесь», требование предоплаты в ресторациях и фирменная мелодия во многих мобильных: «По тундре, по железной дороге, где мчится поезд Воркута-Ленинград». Мчится он, этот поезд № 387, как раз сквозь Коношу, каждое нечетное утро, с остановкой в 18 минут. И табличка «Воркута - С.-Петербург» впечатления не снижает.
А во времена Иосифа Бродского, высланного из Ленинграда - по этапу, в вагонзаке, в 64-м году, - даже табличка была, как в той песне.
«Это был не совсем тот русский Север, о котором обычно идет речь в художественной литературе и который так любят интеллигентные люди в России. Но зато он был настоящий».
(Здесь и далее курсивом - фрагменты из книги «Диалоги с Иосифом Бродским» Соломона Волкова. - Ю. В.)
СВЯЗЬ ЧЕРЕЗ МАРИЮ
Три десятка километров от Коноши. Деревня одна и та же, только названия чуть по времени разнятся: раньше - Норинская, сейчас - Норенская. В Норинской 40-летней давности на сенокос выходила бригада из 40 человек, были своя почта и магазин. В нынешней Норенской почта сгорела, вместо магазина-автолавка раз в неделю. А живут в деревне четыре дачника и семеро местных - включая 80-летнюю Марию Жданову, почтальоншу-пенсионерку. Ссыльного Бродского здесь помнит только она:
- Приехал Русаков, директор «Даниловского», к дому моей соседки Таисии Пестеревой: «Открывай ворота, я тебе тунеядца привез!» Только Иосиф у нее всего дня три пожил: холодный март был, а у Таисии с печкой что-то случилось. Так Иосиф через дорогу перешел - в избу напротив, тоже к Пестеревым, но звали их Константин Борисович и Афанасия Михайловна, баба Настя...
У них поэт и прожил полтора года своей ссылки. А мемориальная доска почему-то висит на избе Таисии.
- Нам не говорили, почему так... Не сгорела бы почта, можно было бы и на ней повесить. Писем и пакетов Иосиф очень много получал, но на почту ходил за ними сам, не позволял мне приносить его письма домой. Может, хозяевам не доверял, я не знаю,-говорит Мария Ивановна. - И звонить на почту ходил, конечно: больше неоткуда. Говорили подолгу, а чего - непонятно, хотя вроде по-русски. Я уже потом и не прислушивалась...
Отношения, впрочем, сложились - и с почтальоном, и с хозяевами.
- Два раза в неделю Иосиф ходил в Коношу отмечаться в милицию, - вспоминает Жданова, – участковый-то редко сюда доезжал. Ходил Иосиф пешком, машины сюда и отсюда почти не шли. Один раз он поздно с работ вернулся, надо в милицию идти, а ночью-то боязно возвращаться. Так Константин Борисович, – при мне дело было, – дал ему адрес своей племянницы в Коноше, чтобы Иосиф переночевал там. Мы потом с ней разговаривали, она вроде недовольна была – не Иосифом, а дядькой: «Своих у меня изба полна, так он еще арестантов посылает». Но ничего, пустила. А потом ему велосипед из Ленинграда передали, полегче стало...
«Баба Настя, поди, померла, / да и Пестерев жив едва ли», писал Иосиф Бродский в 75-м году, уже несколько лет живя в Штатах. Ошибся наполовину: Константин Пестерев дожил до середины восьмидесятых. Хотя мог умереть гораздо раньше. Если бы не Бродский – и не Мария Жданова:
- Как-то кончился рабочий день, закрыла я почту. Пришла домой, стала управляться со скотиной – а тут Иосиф. Бледный, запыхавшийся: «Мария Ивановна, прошу вас, срочно на почту надо». Ладно, поставила ведра, взяла ключи. Он: «Быстрее, быстрее». Чего случилось, не спрашивала. Прибежали - заказал Иосиф Коношу, скорую помощь. Как поговорил, сразу мне объяснять стал: «Константин Борисович несколько дней пил. Мне друзья жидкость от комаров привезли, а он в мое отсутствие похмелиться ею решил, не иначе. Прихожу – он по полу катается и пена изо рта». Все благополучно кончилось, скорая приехала. Спас его Иосиф этим звонком. И себя спас: он же высланный, подумали бы на него, что хозяина своего отравил...
«Платил я <за постой> гроши: десятку новыми. Константин Борисович у меня все равно забирал эти деньги вперед – на бутылку, да? Замечательный человек был».
- Один раз Иосиф пришел ко мне с перевязанными ладонями. «Ходил я», говорит, «жерди заготовлять для изгородей, так содрал до крови». Я посетовала, что рукавицы Иосиф у Пестеревых не испросил. Руки к труду, к топору не приспособлены – но, видимо, трудился на совесть, раз до кровавых мозолей. Так, что обиднее всего, – оживляется Мария Ивановна, – и руки испортил, и жерди так и сгнили в лесу потом!..

«У Роберта Фроста (американский поэт, один из любимых поэтов Бродского. – Ю. В.) есть стихотворение «Поленница» – «В неясный день, бродя по мерзлой топи...» Кончается оно так: человек набредает на штабель дров и понимает, что только тот, у кого на свете есть какие-то другие дела, мог оставить «труд свой и топора». Дрова лежат «и согревают топь / Бездымным догоранием распада». Перед нами формула творчества, если угодно... Оставленный штабель – тут можно усмотреть параллель с катреном, с оставленным стихотворением».
– ...а насчет того, что Иосиф стихи писал – ну, некогда мне было этим заниматься: шестерых детей я без мужа поднимала, того молнией убило в 58-м – да, и почту мою позже тоже молнией... Но Иосиф мне как-то сказал: «Нигде я не учился, а поэт от Бога» – вроде как представился. И еще однажды было: «Придет время, мир обо мне заговорит». Я подумала: «Что это такое – ссыльный, а нескромный какой», – но ничего не сказала. Потом уже, когда узнала про Нобелевскую, подумала: «Ссыльный, а как выдвинулся»...
ПРИПЫЛЕННЫЙ МОЦАРТ
«А. Буров - тракторист - и я, / Сельскохозяйственный рабочий Бродский, / Мы сеяли озимые - шесть га».
Сорок лет назад Александр Кузьмич Булов своего напарника - прицепщика Иосифа любил не особо. Не любит и сейчас. И вовсе не за то, что Бродский фамилию в стихе чуть переиначил. Просто А. Булов, тракторист и шофер, до сих пор помнит, что выработка в совхозе «Даниловский» была десять гектаров.
– А с ним – точно, шесть выходило. Соответственно, ползарплаты мне и начисляли.
«Я созерцал лесистые края / И небо с реактивною полоской, / И мой сапог касался рычага».
– И все через него, лентяя, – говорит Булов. – Пока он с Норенской до работы дойдет три километра – опоздает; потом, если сеялку на поле заклинит, от Иосифа пользы никакой. И все время перекурить звал. Мерзнуть будет, лишь бы не вспотеть. Мешки поворочает, сеялку кое-как затарит зерном, а больше ни-ни. Получал Иосиф в совхозе рублей по пятнадцать в месяц – за что больше, если не работал?..
У Александра Булова в то время выходило около двухсот. Свой дом, крепкое хозяйство, единственный мужик-работник на всю свою деревню Лычное; это рядом с Норенской, но тот же совхоз. Там же, у Лычного, Булов и Бродский эти гектары засевали.
«Топорщилось зерно под бороной, / И двигатель окрестность оглашал. / Пилот меж туч закручивал свой почерк».
– Жаль вообще мужика было, – вспоминает Булов. – Придет на работу, с собой – три пряника, и вся еда. Брал Иосифа с собой домой, подкармливал. Не пили, нет. Как его к нам в район сослали, госбезопасность приезжала: мою хозяйку с самого начала предупредили, чтобы я с ним не снюхался. Я и не снюхивался...
«Лицом в поля, к движению спиной, / Я сеялку собою укрощал, / Припудренный землицею как Моцарт».
– ...он разнорабочим был, так его гоняли, куда ни попадя: навоз разгребать, каменюку с полей выкорчевывать. Телятницы от него отказывались: ходит рядом, посвистывает, а то и в лес уйдет, за малиной – любил он это дело. Бабы плюнут да сами навоз разгребут...
"Когда я там... рано утром, часов в шесть, шел за нарядом в правление, то понимал, что в этот же самый час по всей, что называется, великой земле русской происходит то же самое: народ идет на работу. И я по праву ощущал свою принадлежность к этому народу. И это было колоссальное ощущение! ...Ну разумеется, работа эта тяжелая, никто работать не любит, но люди там, в деревне, колоссально добрые и умные. То есть не то, чтобы умные, но такие хитрые. Вот что замечательно!"
- С ним я год всего поработал, - говорит Александр Булов, - да и то старался, если можно было, не брать его. И скрытный он был: занавески задернуты все время, свечи, машинка печатная. Он, когда я к Пестеревым заходил, свои листочки закрывал или переворачивал...
О "стихах про меня" Булов услышал от знакомца из милиции; тот как раз надзирал за ссыльными "на предмет режима". Своего места в мировой литературе ( смех смехом, а чуть ли не единственное стихотворение Бродского, где упомянут "Бродский") тракторист не признает:
- Иосиф мне стих не читал, а я не вникал и не вникаю. По мне, чем сюда было его высылать, лучше бы сразу за бугор. Там ему место: и душой закрытый, и стихи у него муть какая-то. И которые про меня - тоже. Зря ему Нобелевскую дали. Подозреваю, политика в этом замешана. Подозревать - зто у Александра Кузьмича почти профессиональное. Булов через несколько лет уехал из совзоза и устроился в Коноше. В КГБ, водителем. Одиннадцать лет проработал.
- Библиотеку его именем назвали - за что, скажите пожалуйста? Он с нами Нобелевской-то премией поделился? Ну выслали его сюда, отсидел, как мог...все, забыли. - Булов волнуется. - Как Иосиф уехал, в совхозе перекрестились и Бога похвалили, что убрал его от земли подальше...Моцарт припыленный!
СКОЛЬКО СТОИТ ПАМЯТЬ
Тут тракторист-чекист не одинок. Когда несколько лет назад в Коноше всерьез заговорили о том, что Бродского надо увековечить, по инстанциям пошли письма: «Разве мало у нас знаменитых земляков - Героев СССР, Соцтруда?» Устроили даже дискуссию на тему «Уникальность Коноши за счет имени Бродского: за и против».
- Бродский есть Бродский, а поддерживать, если есть деньги, нужно живое. Например, местных поэтов из литобъединения «Седьмое небо», - говорил, например, Ф. Пашков, местный поэт.
- Коноша благодаря Бродскому может быть интересна не только области, России, но и миру. В этом случае вполне нормально говорить о развитии туристического бизнеса и получение под это инвестиций, - возражала Елена Козьмина из районной администрации.
Этот и другие аргументы – а) денег в областном бюджете нет ни на Бродского, ни на культуру вообще, в районном – тем паче; б) если найдутся спонсоры, то не под «Седьмое небо»; в) и вообще, сколько у нас нобелевских лауреатов?! – оказались сильнее. Доску открыли не только на избе в Норенской, но и на вокзале в Коноше. И библиотека с прошлого года стала им. Бродского И. А. После чего питерский фонд Лихачева привез в Коношу редкие фото Бродского, а из Нью-Йорка от Энн Шеллберг, литературного секретаря поэта и распорядительницы его наследия, пришли книги и теплое письмо. Первые признаки мирового интереса.
– Сколько надо на музей? – прикидывает Галина Попова, глава районного управления культуры. Если у кого и учиться искусству добывать гранты, то у Галины Афанасьевны: всем благотворителям свои проекты рассылает, последний по времени успех - компьютеризация здешних библиотек, с Интернетом. - Выкупить избу, обустроить, штат... Полмиллиона минимум. Рублей.
- Музей - хорошо бы, конечно. Хотя Бродский очень своеобразен: заумно у него очень, не близко мне, да и многим здесь, - говорит Серафима Еремина, почетный гражданин Коноши. - Но то, что писание стихов не сочли работой и к нам выслали – этого я не понимаю. И тогда не понимала. Своих, советских людей Севером пугать, как будто тут работать нельзя и талант показать... это политически неверно было.
«ССЫЛЬНОГО НАПЕЧАТАЕТЕ?»
Серафима Еремина в этом году приболела: зимой не смогла стать на лыжи. В остальном же здоровье - дай Бог каждому, несмотря на ее восемьдесят девять. Вся жизнь в этих местах, на партийной работе и в такой же прессе: четверть века вела многотиражки и районные газеты. Отсюда - рефлекс на факты. Например, пишут исследователи Бродского, что первое его стихотворение, для детей, напечатали в 62-м, в питерском журнале «Костер», – и Серафима Ивановна не возражает: «Правильно, наверное, пишут». Но когда она читает что-то вроде: «В Советском Союзе первая «взрослая» публикация Бродского произошла в Ленинграде в 1966-м», - а такое пишут постоянно, - то сразу говорит: «Неправда их».
Потому что «взрослые» стихи Иосифа Бродского в СССР впервые напечатала она. В августе 65-го, в газете «Призыв», учредитель - Коношский райком КПСС. Как раз оттуда Серафиме Ереминой и позвонили, когда поэт появился в редакции:
- Те торопят, зовут срочно на бюро. А тут он: «Здравствуйте, я Бродский Иосиф из Ленинграда, не бойтесь, я высланный, живу в Норенской, хочу стихи опубликовать». Прочитала - чего там читать-то, десять строчек всего? Не нашла ничего вредного или ругающего советскую власть; мне это главное, чтобы власть не позорили. Ну, тракторы, пашут и пашут себе...
«Тракторы просыпаются с петухами, / Петухи просыпаются с тракторами, / Вместе с двигателями и лемехами, / Тишину раскалывая топорами».
- ...мне, в общем, понравилось. Говорю ему: «Оставляйте, сейчас приглашу товарища Забалуева, который пишет стихи, пусть и он посмотрит». И на бюро побежала, не до того было...
- Видно было, что не местный: джинсовая кофточка, джинсовые брюки, рыжие волосы, – вспоминает Альберт Забалуев, в то время только начинавший репортерскую карьеру в «Призыве». - Он меня тоже спросил: «Нельзя ли опубликоваться со стихами?» Я ответил: «Можно, почему бы нет - если они, конечно, отвечают идеологическому курсу». «Но я», предупредил он, «из тунеядцев, из высланных». «Давайте текст смотреть», говорю...
«И в тумане утреннем по колено, / Рокоча, выстраиваются вдоль фронта. / Тишина разваливается, как полено, / По обе стороны горизонта».
- Вот эта метафора - «...как полено» - меня очень подкупила, - признается Альберт Евгеньевич.
«Тракторы на рассвете» И. Бродского в «Призыве» опубликовали на последней странице. Под рубрикой «Слово местным поэтам», над стихами А. Забалуева: «Из-под зари, как робкое дитя, осенний день карабкался неброско. И выпрямлялась, грустно шелестя, навстречу дню усталая березка...» На первой полосе - плакат ко Дню физкультурника и тоже стихи: «Народы советских республик рады большим достижениям Спартакиады!» На второй - фото ТАСС «Советские корабли «Константиновка» и «Вытегралес» в порту Триполи». И пояснение: «Наши суда - частые гости в портах Ливана... оттуда корабли уходят, нагруженные предметами традиционного ливанского экспорта».
- О, это как же мы Ливию с Ливаном перемешали? - недоумевает Еремина, листая подшивку. - А что «местные поэты», в том большой неправды нет. Стихи эти обычные - всё в них так, как другие пишут, как мы говорим. Конец лета, уборка урожая - он пишет про нее, про то, что техника у нас есть хорошая. Ничего сверхъестественного в его стихах я не увидела. И готового поэта в нем не разглядела...
«Затопляются печи. Дым вьется прямо. / Птицы склоняются над птенцами. / Лес, как гигантская пилорама, / Облака раскраивает зубцами. / И восходит солнце. И смотрит слепо, / И лучами сонные избы косит. / И тракторы возносятся, / Как птицы, в небо, / И плугами к солнцу поля возносят!»
- Где-то через неделю Иосиф пришел снова, - говорит Альберт Забалуев. - Со следующим стихотворением, «Осеннее» называется: «Скрип телег тем сильней, чем больше вокруг теней, сильней, чем дальше они от колючей стерни...» Мне почему-то оно меньше понравилось. «Иосиф», говорю, «все-таки первое, про тракторы, у тебя лучше». «Нет», отвечает, «не скажи. То очень грубо срублено. А эти стихи более ассоциативного плана, между строк что-то чувствуется. Поэтому «Осеннее» гораздо весомее»...
«Из колеи в колею / Дерут они глотку свою / Тем громче, чем дальше луг, Чем гуще листва вокруг».
- ...он еще что-то говорил, но я не запоминал: рядовой поэт, ничем себя еще не зарекомендовал, - поэтому мнение Иосифа мне было не слишком важно...
«Вершина густой ольхи / И желтых берез верхи / Видят, уняв озноб, / Как смотрит связанный сноп / В чистый небесный свод».
- Печатать его я не боялась. Ну, ссыльный; ну, стихи. Так ведь стихи о том, чем район живет, верно ведь? - рассуждает Серафима Ивановна. - Был у нас прокурор, некто Сивоконь, он говорил: «Ты так легко стихи врага народа и советской власти напечатала - смелость свою перед райкомом хотела показать?» Но ничего мне за это не было...
«Опять коряга, и вот / Деревья слышат не птиц, / А скрип деревянных спиц / И громкую брань возниц».
«Осеннее» напечатали 4 сентября. В тот же день Верховный суд СССР досрочно освободил Бродского от ссылки. Так коношская газета «Призыв» потеряла автора. По мнению редактора - перспективного:
- Не так много людей у нас стихи писали, чтобы их печатать можно было. А читатели поэзию просили. Потом, человек все-таки из Ленинграда - не коношанин, не из Норенской; как не уважить? Может, если бы наш был, и не напечатала бы... а так, видите, можно гордиться тем, что впервые нобелевского поэта обнародовали. Вот мы какие, оказывается!/
КАПИТАН И ЕГО ПРОТЕЖЕ
- Лично меня применительно к Иосифу волновал только один вопрос: чтобы он тут дуба не дал. Во-первых, с сердцем у него скверно было уже тогда. Во-вторых, Иосиф, при всем его огромном таланте, был пацаном с авантюрными замашками, что в его положении было чревато...
На «пацана» морщиться не стоит. Владимир Черномордик - похоже, единственный из коношан, сохранивший дружбу с поэтом после его ссылки - старше Бродского на 16 лет. Человек одесский, войну прошел в армейской разведке: отступал до Сталинграда, наступал до Берлина, звание - капитан. Далее, как вспоминает Евгений Рейн, «Черномордик участвовал в охране Потсдамской конференции. После разъезда «Большой тройки» он решил вместе с товарищами отдохнуть. С целью отдыха в огромный «хорьх» они запрягли два десятка молодых немок, и таким образом получились бурлаки на Эльбе. Немки катили «хорьх» по Потсдаму, а Черномордик со товарищи специально для них пели про Стеньку Разина и персидскую княжну. Все, как уверял меня впоследствии Черномордик, были чрезвычайно довольны и не имели друг к другу никаких претензий.
И вдруг эта история попала в какую-то английскую газету. Черномордика неохотно судили и дали десятку. После лагеря домой в Одессу он не вернулся. Он стал начальником АХО Коношского района, заведовал банями и парикмахерскими, был там человек влиятельный и приметный и действенно покровительствовал Бродскому».
- ...Стихи Иосифа я знал и раньше, считал их очень значительными. А познакомились так: кто-то мне сказал, что по району ходит некто в джинсах - случай в те годы весьма редкий. Не то, чтобы я специально хотел взглянуть. Но мне также сказали, - Черномордик оглядывает читальный зал библиотеки им. Бродского, - что этот человек пришел сюда, и тут ему не дают книг.
- И правильно, - вмешиваются библиотекари. - И сейчас бы не дали, потому что у него прописка нездешняя.
- Я подошел, познакомился с ним и сказал Розе Павловне, заведующей, пару слов, - продолжает Черномордик. - Книги Иосифу дали...
Первая книга, которую он взял в коношской библиотеке - сборник персидского поэта Саади. Для ссыльного - в самый раз: «Иных уж нет, а те далече, как Сади некогда сказал». Дальше были Мопассан, Флобер, Ремарк, Фолкнер, Фейхтвангер, Бабель.
- Тяжелой работой в «Даниловском» Иосифа не загружали: я хорошо знал Русакова, директора совхоза, и кое-что ему сказал, – говорит Черномордик. - Был здесь Эрих Андрэ - немец, терапевт из ссыльных. Ему я тоже шепнул, хотя тут картина была ясная: Андрэ осмотрел его и сразу сказал «сердце ни к черту». О чем и написал справку, по которой Иосифа удалось перебросить с сельской работы на городскую.
- В моей памяти Бродский остается порядочным человеком, скромным, трудолюбивым, - свидетельствует Николай Милютин из Коношского КБО. - Он работал у меня разъездным фотографом. По рекомендации Черномордика, да. Жалоб на работу Иосифа Бродского со стороны клиентов не было...
- Иосиф был очень высокого мнения о себе. Не как о фотографе, конечно, - вспоминает Владимир Черномордик. - Говорил: «Обо мне еще вспомнят». Я совершенно этому не удивлялся и отвечал: «Вполне возможно. Если до этого тебя еще раз не посадят».
Посадили, однако, раньше. Как раз перед двадцатипятилетием поэта, в конце его «сельской работы». За что? Историки утверждают, что Бродскому дали краткий отпуск в Ленинград, и он опоздал в ссылку на пару дней. У Анны Щипуновой, возглавлявшей в то время Коношский райсуд, есть иная версия:
- Мне очень хорошо помнится, что высланный Бродский был осужден за отказ собирать камни с поля совхоза «Даниловский» на 15 суток ареста. Когда Бродский отбывал срок наказания в камере Коношского РОВД, у него был юбилей. В его адрес поступило 75 поздравительных телеграмм; мне стало известно об этом от работницы отделения связи, она была народным заседателем в нашем суде. Мы, конечно, удивились – что это за личность такая? Потом мне стало известно, что к нему на юбилей прибыло из Ленинграда очень много людей с цветами, подарками. Коллектив поздравляющих направился ко второму секретарю райкома партии Нефедову - с тем, чтобы он повлиял на суд. Нефедов мне позвонил: «Может, освободите его на время, пока люди из Ленинграда здесь?» Мы, конечно, вопрос рассмотрели и освободили Бродского насовсем. В камере он больше не появлялся. Лично его я не видела, оба приговора вынесены заочно...
«Очень много людей» - это поэты Евгений Рейн и Анатолий Найман. «Коллектив» - Найман и, разумеется, Владимир Черномордик. Редкий случай, когда телефонное право сработало во благо.
- Мне кажется, что в Ленинграде после ссылки он чувствовал себя гораздо хуже, чем здесь; я был у него там несколько раз, и могу судить об этом, - утверждает Черномордик. - Стихи Иосифа все так же не печатали. Дали ему статус переводчика; копейки... И что с ним делать, власти не знали. Выдворить из страны? Тогда это еще не практиковалось. Снова за тунеядство сослать? Даже формально не за что: переводчик при Союзе писателей – уже работа. Дать ход как поэту – и тем самым признаться, что, осудив, были не правы? Совсем невозможный вариант. Поэтому гэбэ пасла его внаглую и просто не давала дышать. И Иосиф стал тосковать. Что наглядно видно хотя бы вот из этого...
Владимир Черномордик достает пачку цветных открыток с видами Ленинграда. Крейсер «Аврора», на рубке ручкой написано «Долой Советы!». Памятник Ленину, рядом - надпись на русском и польском: «Кто этот человек?» Остальное - на ту же тему и нецензурно. И почерк не спутать.
- Развлекался так Иосиф, когда мы с ним в питерском ресторане сидели, и мне подарил, - объясняет Черномордик.
Среди других подарков Бродского у Владимира Михайловича сохранилось фото с надписью: «30 мая 1966 г. Где и когда, милый Володя, будем мы еще есть омаров? His Joseph» («Да какие в тех ресторанах омары, что вы говорите? Так достал, дома у него ели»). Есть еще несколько писем. Судя по тому, что одно из них начинается со слов «Капитан, я сука!» («Иосиф перед тем долго не писал»), содержание переписки настолько приватно, что ее вряд ли можно будет обнародовать скоро.
- В Ленинграде я имел честь перепечатывать стихи Иосифа под его диктовку. При мне были созданы «Прощайте, мадемуазель Вероника» и «Речь о пролитом молоке». У меня такое впечатление, что ему их кто-то говорил сбоку – почти диктовал, как потом он мне; так быстро все это писалось...
Одно стихотворение Бродский и Черномордик написали вместе - «Лили Марлен», на известный мотив. Лирический герой - солдат вермахта на Восточном фронте. Куплет «Лупят ураганным, Боже, помоги, я отдам ивану шлем и сапоги, только б разрешили мне взамен под фонарем вдвоем с тобой стоять, Лили Марлен» принадлежит старшему автору. «Ничего столь циничного в жизни не слыхала», отозвалась об этих строчках Анна Ахматова; по воспоминаниям Наймана, сказано было «не без восхищения».
- Не пытались ли меня заставить стучать на Иосифа во время ссылки? - Владимир Михайлович, разведчик и лагерник, не удивлен вопросу. - Нет, не пытались. Они хорошо меня знали и понимали: если дам согласие - начну их дурить по полной программе. Хотя, - задумывается он, - откровенно говоря, может, и стоило бы этим заняться, если бы это могло Иосифу помочь...
* * *
Из Америки Бродский позвонил Черномордику лишь пару раз. Ни о нем, ни о других жителях Коноши и Норенской (кроме Пестеревых) публично он почти не вспоминал. Поэт воспользовался своим правом на автобиографический миф: как и Ахматова, ластиком подправившая знаменитую горбинку на своем портрете работы Александра Тышлера, он точно знал, какой из своих обликов следует канонизировать. Что, однако, не помешало Иосифу Бродскому суммировать полтора года своей ссылки так: «Вообще, это был, как я сейчас вспоминаю, один из лучших периодов в моей жизни. Бывали и не хуже, но лучше - пожалуй, не было».
·
Благодарим сотрудников Коношской районной библиотеки им. И. А. Бродского и историка края Сергея Конина за предоставленные материалы.