Перейти к содержимому

Вижу колонны замерших звуков,
гроб на лафете, лошади круп.
Ветер сюда не доносит мне звуков
русских военных плачущих труб.
Вижу в регалиях убранный труп:
в смерть уезжает пламенный Жуков.

Воин, пред коим многие пали
стены, хоть меч был вражьих тупей,
блеском маневра о Ганнибале
напоминавший средь волжских степей.
Кончивший дни свои глухо в опале,
как Велизарий или Помпей.

Сколько он пролил крови солдатской
в землю чужую! Что ж, горевал?
Вспомнил ли их, умирающий в штатской
белой кровати? Полный провал.
Что он ответит, встретившись в адской
области с ними? «Я воевал».

К правому делу Жуков десницы
больше уже не приложит в бою.
Спи! У истории русской страницы
хватит для тех, кто в пехотном строю
смело входили в чужие столицы,
но возвращались в страхе в свою.

Маршал! поглотит алчная Лета
эти слова и твои прахоря*.
Всё же, прими их — жалкая лепта
родину спасшему, вслух говоря.
Бей, барабан, и военная флейта,
громко свисти на манер снегиря.

1974 год

________
* «прахоря» — сапоги на лагерном жаргоне.

Л.В. Лифшицу

Я всегда твердил, что судьба — игра.
Что зачем нам рыба, раз есть икра.
Что готический стиль победит, как школа,
как способность торчать, избежав укола.
Я сижу у окна. За окном осина.
Я любил немногих. Однако — сильно.

Я считал, что лес – только часть полена.
Что зачем вся дева, раз есть колено.
Что, устав от поднятой веком пыли,
русский глаз отдохнёт на эстонском шпиле.
Я сижу у окна. Я помыл посуду.
Я был счастлив здесь, и уже не буду.

Я писал, что в лампочке — ужас пола.
Что любовь, как акт, лишена глагола.
Что не знал Эвклид, что, сходя на конус,
вещь обретает не ноль, но Хронос.
Я сижу у окна. Вспоминаю юность.
Улыбнусь порою, порой отплюнусь.

Я сказал, что лист разрушает почку.
И что семя, упавши в дурную почву,
не даёт побега; что луг с поляной
есть пример рукоблудья, в Природе данный.
Я сижу у окна, обхватив колени,
в обществе собственной грузной тени.

Моя песня была лишена мотива,
но зато её хором не спеть. Не диво,
что в награду мне за такие речи
своих ног никто не кладёт на плечи.
Я сижу у окна в темноте; как скорый,
море гремит за волнистой шторой.

Гражданин второсортной эпохи, гордо
признаю я товаром второго сорта
свои лучшие мысли и дням грядущим
я дарю их как опыт борьбы с удушьем.
Я сижу в темноте. И она не хуже
в комнате, чем темнота снаружи.

1971 г.

Жену свою я не хаю,
И никогда не брошу ее.
Это со мной она стала плохая,
Взял то ее я хорошую.
                                        Олег Григорьев

 

Взял то ее я хорошую

Фото: weddingcrazy.net

Милая интеллигентская привычка — ко всем относится слегка пренебрежительно: немного поругать Достоевского, еле заметно улыбнуться над Бродским... Чудно.

Иван Сальников

 
Милая интеллигентская привычка

Фото: hals-developmer.com

Александр Башлачёв — 55

Его помнит 1%. Можно напечатать сотню пластинок, выйти на улицу и всем раздавать. Но люди не возьмут – они никогда такого рода искусство не смогут воспринимать. И последние пять тысяч лет показывают, что с этим нельзя ничего поделать. Зная человечество, могу утверждать, что ничего не изменится. Но если мы не будем пытаться, станет хуже.

Как говорила Алиса в Зазеркалье: «Для того чтобы устоять на месте в такой ситуации – надо бежать».

Остановишься – тебя снесет назад... Это искусство для каких-то особенных людей, простые люди не в состоянии его выдержать. То есть, я бы сказал, что это окошко туда, куда никто не хочет заглядывать.

Борис Гребенщиков

Новый апокалипсис Бродского – это картина избытка, не только материальных богатств, но и человеческих толп. В этих безмерных количествах теряется качество, обречен бесследно пропасть одинокий прозорливец.

Бродский ощущает и выражает тему, ставшую основной у мыслителей экзистенциального толка или у таких культур-философов, как Ортега-и-Гасетт с его "Восстанием масс". Это восстание – не бунт, как может показаться, но именно возрастание, голое, пустое увеличение количеств.

Человек в современном мире выброшен на поверхность, отчужден, более не способен увидеть собственную глубину, жить на глубине. Он утратил прямую ориентацию в мире, не видит больше ни красок, ни подлинной "длительности" мира, его живой непрерывности в век бешеных машинных скоростей и подавляющей информации массмедиа.

Человек не может оставаться с самим собой, не может нырнуть в глубину – а только на такой индивидуальной глубине и можно встретиться с Богом, вести разговор с Небожителем.

Борис Парамонов

 
Новый апокалипсис Бродского

Фото: glubin.net

Даже вот это, Карл! — восклицание подобного рода прошило русскоязычный интернет метеоритным дождём, взорвавшись иронией и сарказмом на пустом месте, как это обычно бывает. Дурацкие словосочетания завоёвывают медийные пространства тем быстрее, чем меньше в них смысла. Мода на «как бы» уступает место моде на «как-то так», мемы с идиотическими «блеать» меняются на мемы с флегматичным Карлом.

Откуда взялась фраза про Карла?

Самое простое и близкое объяснение ...